Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

— Конкубина? — слово Иосифу явно понравилось. — Что ж, Джейкоб, поздравь нас! В таком случае мы Мариной вполне себе в конкубинате. Год как вместе.

— И все это время жили вместе?

— Какое там! Съехались вот только сейчас…

— Если же, — Яков возвысил голос, — женщина безотлучно проживет в доме твоем целый год, то согласно римскому праву, хочешь ты или нет, она станет тебе женой в автоматическом порядке — просто по праву давности.

Иосиф мрачно покачал головой.

— Хочу ли я? Хочет ли она — вот вопрос. Год — слишком долго, Яша. Нам бы зиму продержаться…

Проговаривал он это с прежней бесцеремонностью, будто спорили вдвоем, будто иных здесь и не существовало. Марина закипала: но это был холодный огонь, выражающийся лишь в бледности.

Поглядывая с особым вниманием на Басманову, Виньковецкий продолжал вещать:

— Однако, и в древности вопрос брака был непростым. И если кто-то из двух желал уклониться от автоматического вступления в супружество — сделать это было просто. Для недопущения оного, согласно законам XII таблиц, в эти триста шестьдесят пять дней латинянину достаточно было просто отлучиться из дому на несколько дней… Три ночи отсутствия, или священный триноктий, отменяли брак по давности проживания.

— И такие отношения все продолжали считаться конкубинатом?

— О да, Джозеф, это все еще конкубинат!

Яков, кивая размеренно, как раввин, перешел к тонким нюансам римского брака; в какой-то момент в его руках появилась даже книжка — тут же отобранная Бродским. Друзья яростно зашушукались, поглядывая на Марину — и вдруг выбежали из гостиной. Диана простонала:

— Яша — невыносим! Все мозги вынесет этими своими двенадцатью таблицами. Ну какие еще таблицы? Ты либо женись, либо нет!

Отсутствовали приятели недолго: дверь распахнулась, шествуя важно, Ося приблизился к Марине, будто и не было ссоры. И бухнулся вдруг на колено:

— Мэри, выйдешь ли ты за меня? — молвил торжественно. И оглянувшись на хохотнувшего за спиной Якова, добавил: — Согласно священному римскому праву?

И замер с ухмылкой друг Джейкоб, и восхищенно распахнула глаза Диана — на шуточный вызов Марина должна была ответить, кажется, тоже шуткой. Но совершенно серьезно, без радости и без тревоги, она сказала:

— По римскому? Что ж. Выйду. Бери.

Растерялась лишь, когда, величественно кивнув, Иосиф провозгласил:

— Церемонию проведем сейчас же. Не откладывая. Сейчас!

Белое платье-туника, требовавшееся к обряду, нашлось в Маринином чемодане — облачилась в него, как во сне, под полушутливые причитания подруги («Яша, как по-латински будет „но я поэту отдана и буду век ему верна?“»). Поверх набросили накидку красного цвета — уже из чемодана Дианы. У нее же нашелся оранжевый газовый головной платок, который она как-то странно обвязала вокруг невестиной головы, одновременно споря с Виньковецким:

— Да нет же, Яша… Причем тут римское право?! Повязывать нужно таким вот образом! Просто доверься мне!

Яков гудел чуть раздраженным баском: «Накидывать надо, а не обвязывать! Платок должен быть — чуть на глаза!» Его первенство по части понимания древнего ритуала оспаривалось. И кем?! На Марину повязали, наконец, шерстяной пояс, от уз которого освободят лишь на брачном ложе. Гурьбой с криками прошлись по комнатам дачи, но с какой-то очевидностью стала ощущаться теснота старых стен — и процессия выплеснулась во двор, на стоптанный снег. В утреннем полусумраке обошли вокруг дома — жених вышагивал твердо, а вот римская невеста пару раз поскользнулась на землях Куоккалы; в какой-то момент Виньковецкий, знаток обрядов, восторженно вскричал:

— Талассию!!!

Продрогшие вернулись в дом. И вот Марина с Иосифом стоят перед зеркалом, вглядываясь в его глубину; горели по всем комнатам свечи.

— Я люблю тебя, Мэри. Станешь ли моей женой?

Ося сказал это взволнованно и серьезно. Сказал совсем не то, что должно, подзабыв ту важную римскую фразу, которой старательно его обучал, заглядывая в латинский том, Виньковецкий. Но она не забыла свою:

— Где ты, Гай, там и я, Гайя[2]… — потупив невестин взгляд, тщательно выговаривая каждое слово, отвечала Марина.

Проснулась утром в уже опустевшей постели. Трудно было совладать со странным, непривычным чувством, что выдана под мужнину руку — пусть и в шутливом виде, на латинский манер, но выдана. С первого этажа вместе с запахами готовки доносился шум двух бодрых мужских голосов — и ярко, заливисто смеялся им в ответ одинокий женский. Спускаясь по лестнице, припоминала подробности вчерашнего вечера — и прежде всего скандал, который умудрилась устроить. Как же неловко начинался год!

Новоиспеченного супруга увидела у плиты — он пытался приладить к огню сразу обе чугунные сковороды, имевшиеся в доме.

— Присаживайся, жена. Скоро буду кормить! Сегодня, друзья, у нас будет английский завтрак, English breakfast, настоящий!

Кажется, вчерашняя игра в обряды продолжалось — Ося был в поварском колпаке, и сидел тот на нем косо, по-шутовски.

Виньковецкие занимали диван. Диана обратилась к ней простовато, с ленцой, врастяг:

— Ну-у, поздравляю еще раз!

— А я вот и не знаю, Иосиф, нужно ли тебя поздравлять, — раздался вдруг голос Яши. Выглядел он после вчерашнего неважно: волосы всколочены, лицо опухшее, воротник рубашки вкось.

— Это почему еще?!

— Видишь ли, оглядываясь назад, мы можем понять, что тот латинский свадебный обряд был словно бы проклят. Он будто налагал на женщин определенную линию поведения — и надо признать, предосудительного. Что мы имеем в итоге? Римские жены запомнились нам как изрядные блудницы, возможно, самые известные в истории. — Яша повернулся в сторону Марины с извиняющей улыбкой. — Но к вам данный вывод, конечно, не относится.

— Да ну тебя, Яша, — сказала Диана. — Вечно ты все испоганишь.

— Но это правда! Гораций, например, писал, что женской морали в Риме не найти, а Овидий отмечал, что «целомудренна лишь та, которой никто не домогался». Веришь ли, женский разврат в империи латинян дошел до такой степени, что мужчины отказывались жениться.

— Мне не верится в другое, — торопливо сказала Диана. — Что так все просто у римлян было с женитьбой. Незамысловатый обряд — и вот ты замужем.

Она явно пыталась отвлечь, увести его с кривой тропинки неуместных сейчас рассуждений.

— А развестись, уверяю тебя, было еще проще, — отвечал Яков. — Если мужчина хотел развестись, ему всего-то нужно было сказать супруге: «Твои вещи тебе — я изгоняю тебя». А после вернуть приданое. И все! С этой минуты он становился совершенно свободен.

Бродский казался смущенным.

— Расскажи-ка лучше, что означал вчера твой выкрик — «Талассию!»

— Ах, это! — оживился Яков. — Это со времен похищения сабинянок. Видишь ли, одинокие мужчины прибывали в Рим со всех концов земли. Город разрастался быстро, невест вечно не хватало,