Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

А вот безопасное «вы», напротив, расслабляло; уютно, незаметно, понемногу, но это сближает — если конечно, человек пришелся по нраву. А Яша, серьезный, рассудительный, ей, несомненно, нравился… И казалось, что пока они на «вы» — разговор, обещанный Дине, будет наладить проще, проще.

Вот только он все никак не начинался.

Несколько дней не понимала, как вообще может исполнить свое опрометчивое обещание. Как подступиться к Виньковецкому? С каких слов начать? Что она ему скажет? «Ваша Диана — прекрасная девушка, не желаете ли, Яков, взять ее в жены»?

Динка периодически прорывалась на дачу, кидала вопросительные взгляды. Марина делала знак — нет, еще не поговорила.

В вечер новоселья Динка вернулась со двора распухшая, зареванная — и внезапно размякшая. Будто бы наконец опьянела — с опозданием в час или два, когда прочие начинали уже трезветь. На расспросы возлюбленного отрицательно мотала головой, лезла обниматься, через спинку сиденья, Виньковецкий едва успевал уворачиваться от ее мокрых поцелуев.

После этого случая Яков словно огородил свою девушку от Марины, и опекал плотно, поговорить наедине почти не получалось. Общались только на публике. Марина чувствовала, как Дина благоговеет, трепещет перед любимым, — ведет себя, словно провинившаяся его тень. Перед отъездом она снова взглядывала на Марину, уже умоляюще, и та снова делала знак: да, поговорит. И решительно не понимала, как. Прокручивала в голове возможные первые фразы — получалось рыхло, беспомощно.

Но вот этот день настал: оттягивать дальше нельзя. Сейчас или никогда. Остались на даче с Джейкобом одни, нужно было лишь найти повод завязать разговор… Виньковецкий приехал рано, привез из города свежих «пластов», и теперь с нижнего этажа доносились визгливые голоса негритянских певиц, похожие более на писк гигантского комара.

С холодеющим сердцем спустилась вниз. Яков сидел на диване, с раскрытым томиком в руках. И кажется, проще было бы начать с музыки, но начала с книг. Кивнула на римский профиль какого-то патриция, чтение лежало на столе:

— Ваше? Готовитесь к чему-то?

— Нет-нет, — ответил Яков. — Все это исключительно в целях самообразования. Могу и вам дать почитать!

Отказалась. Возникла пауза, лавиной размножилась в продолжительное молчание. Почти паникуя, Марина ляпнула первое, что явилось в голову:

— Пришла к вам за прощением.

— И за что же?

— На днях картошку пережарила…

Вообще это было правдой. У нее было что-то вроде дежурства, готовила то немногое, что могла, из того немногого, что нашлось на кухне. Кулинарный выход не удался — простейшее блюдо было бездарно провалено. Правдой было и то, что Виньковецкий ей сейчас не поверил, смотрел на нее внимательно, оценивая, что стоит за выпавшей из нее фразой.

— Не знаю, как это вышло. Только что была сырая, а вдруг уже угольки, — продолжала Марина, чувствуя, что пламенеет. Вышло глупо, вышло бездарно — ведь фальшивит. Уж лучше закончить беседу да подняться наверх. Но разговор все ж свернул на нужную колею — и инициатором был Яков. Вот только заговорил не о своих отношениях с Киселевой, а об их с Иосифом: и вряд ли Бродский его об этом просил. Впрочем, зашел Виньковецкий издалека — и настолько, что до нее не сразу дошло, к чему собеседник ведет.

— Знаете, а мне даже понравилось.

— Понравилось что?

— То, как безжалостно казнили вы картошку.

— Но почему?

— Умелая женщина у плиты — это как… — он улыбнулся: — Словно бы сирены в скалах ведут свою песнь!

— Причем здесь сирены?

— Не обидитесь? Рыба рыбе рознь, знаете ли… — Он сделал паузу, словно размышляя, продолжать ли — и сделал это решительно: — Вот сидишь на кухне с красивой женщиной, и от тебя требуется источать галантность, несмотря на всякие там вчерашние угольки, изрекать нечто витиеватое. А хочется солдатской прямоты.

— Что ж, валяйте!

— Для Оси вы черная дыра, та самая сирена со скал… Погибель! Вот что я вам скажу, должен был сказать. — Продолжая застенчиво улыбаться, он говорил жестко: — Домашняя еда, семейный уют — этим женщины и завлекают нас в самые глубины брака. Сирены, одно слово. Чтобы мужчина, как бы талантлив ни был, сгинул в его пучинах.

Помолчал, взглянул на нее оценивающе, добавил:

— И вот для Иосифа — вы и есть та самая гибельная его цель.

— Постойте. Несмотря на мои угольки? Да любой от меня отшатнется за такое.

— Так в вас другой огонь тлеет, вы другими песнями его влечете. И, кажется, Осю ничто уже не спасет. Он сейчас на корабле, на самом его носу, он жадно глотает морской воздух, а его посудина мчится на полных парусах к вашим скалам.

— Вот, значит, как вы обо мне думаете.

— Да, — просто сказал он. — Но вы — погибель не столько его самого, сколько его таланта. Знаете, не собирался вам этого говорить, и в мыслях не было, но рад что сказал. Даже полегчало.

Вот тут-то и настал час дачной подружки:

— А как же ваша Дина? И она сирена? И вас несет к скалам, так?

— Продолжать ли мне быть солдатом? — спросил он, как-то неприятно сощурившись.

Марина молча кивнула, хотя понимала, что, возможно, тот скажет сейчас про Киселеву что-то ужасное.

— Она — не сирена.

Растерялась. Ждала неприятного, а он почти выказал комплимент своей подружке.

— Поясните. Что со мной не так, по сравнению с ней?

Он улыбнулся.

— Это с ней не так! С ней! — и быстро добавил. — Но про это — молчок, договорились? Она, конечно, хотела бы — быть для меня сиреной. Как вы для Иосифа. Но от вас несет роком. А от нее — пахнет котлетами и только-то. Понимаете?

— Нет, не понимаю. Если она хорошая хозяйка — то значит сирена. Вы же сами утверждали?

— Для кого-то она была бы сиреной — несомненно. Для обывателя из предместий. Но не для меня. Она отличная хозяйка, вот только я-то к этому холоден. Иосиф в вас — пропадает. Я же в Диане — нет. Скорее, разочарован, хотя в целом она отличная женщина и превосходный товарищ мой. С ней хорошо, надежно. Но если расстанемся — а мы, вероятнее всего, расстанемся, и скоро — вкус ее котлет я забуду через неделю.

— Вы жестоки.

— Я откровенен, и только. С вами, с посторонним человеком.

— Но