Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

— Чувствуете, как пахнет? И ведь даже не шампанским, нет. Новым годом! Скоро — Новый год! Новое время! Ура!

Победный клич повторил за ней лишь Иосиф. Яков молчал с выразительнейшей нервной ухмылкой. Марина чувствовала себя не в своей тарелке от скрытого противостояния, разгоравшегося на ее глазах. Пожалела, что не крикнула «ура» вслед за девушкой, ведь действительно — сразу дохнуло праздником. И не столько даже от пролитого шампанского, сколько от беззаботного поведения Киселевой.

Выпили шипучего, закусили вкуснейшим салатом — горячая картошка, постное масло с луком, помидоры. Рецепт был местный, комаровский. «Келломяковский, — вставил Иосиф, давая понять, что он здесь вполне уже свой, — едал я этот ваш салат, и не раз». Изобрел его один из здешних обитателей — «мы вас к нему обязательно сводим, у него еще вкусней выходит»

— Не ходи, не советую, — опять вклинился Ося. — Мутный тип!

На него зашикали:

— Ты все попутал. То не Гитович, а Лихачев!

— К Лихачеву можно. Да я и сам тебя к нему свожу, пожалуй.

После салата, опустив суп, «еду пролетариата, my friends, но не поэта», ожидаемо перешли на котлеты, которые так любил Бродский.

— Оные, заметь, тоже едва ль являются трапезой аристократа, — ехидно заметил друг.

— Отчего же? — быстро возразил Иосиф. — Пожарские котлеты, что подавали в трактире под Торжком, воспеты самим Пушкиным.

Под мясное сам Бог велел перейти на водку: московская, особая, предпочитаемая Иосифом. На осторожный девичий вопрос: «А можно, после шампанского-то?» был уверенный ответ, в два мужских голоса: «На повышение градусов — можно». Все же опасаясь утренних последствий, несколько глотков сделала и Марина. Сидела сытая, томная, захмелевшая, снисходительно поглядывала на стремительно пьянеющего Осю. Не любила его во хмелю, все эти начинающиеся бравады, но сегодня — пусть, пусть.

Меж тем назревал диспут:

— Свобода — это частичка власти, которая у тебя есть, — повышая голос, вещал Иосиф. — Власти, которая наделяет тебя правом ответственности за ситуацию на землях, где обитаешь. Если нет этой малой частицы власти, нет ответственности, если за тебя решают другие — ты не свободен. Это означает, что частицу твоей власти присвоил кто-то другой. И именно он решает, как тебе жить.

— Но жизнь — игра!

Джейкоб выглядел благодушным, даже расслабленным. Кажется, он был расположен скорее играть в слова, чем спорить ими всерьез. Бродский отвечал, не задумываясь:

— Свобода в таком случае — это право участия в установлении правил игры. Если ты к этому непричастен — ты несвободен. Ибо твою судьбу определяет кто-то другой, — и настойчиво повторил: — Другой, другой!

В дыму спора и сигарет Ося пытался выглядеть внушительным, но на деле смотрелся смешно: от алкоголя в движениях его рук начинала сквозить подростковая резкость — и эта будто бы незрелость в членах трогала. Совсем еще мальчишка. Мой, мой мальчишечка!

Кто-то коснулся ее плеча, она увидела неожиданно трезвые и серьезные глаза Дины:

— Может, на воздух? Подышим?

Завернулись в два огромных овчинных тулупа, нашедшихся в прихожей, со знакомым еще со станции кислым запахом. Диана крутанулась перед зеркалом, и Марина невольно залюбовалась девушкой — была в ней природная юркость, кошачья ладность движений. Вышли на крыльцо — в первых ошметках снега, помеченных уже лапой кота. Спутница взглянула на нее, на себя — и покатилась со смеху:

— Да мы тут с тобой, как две овцы на морозе!

Так и перешли на «ты». Почти внезапно Киселева произнесла с горечью, практически вывалила на нее:

— Едва добилась, чтобы прибыть к вашему новоселью. Яшка не позволял. Представляешь? Тут Иосиф с любовью всей своей жизни. И нет, ты не отнекивайся, все так говорят! Все! А Яша мне: «Твое появление будет не совсем уместным». Нет, каково?

— Вы разве не вместе живете?

— Я тут только наездами! Мечу территорию, как могу! И всегда нужно договариваться с Яшкой. Заявляет мне вчера: им-де, возможно будет не совсем удобно! И обрати внимание на это словцо: возможно! Он даже не знает точно. Разве я вас как-то смутила?

— Нет-нет, нисколько!

— Вот! И мне так кажется. Никак не пойму, то ли это от его природной чрезмерной деликатности — склонен додумывать за людей то, чего у них и в мыслях нет? Или же неудобная на этой встрече для него я сама?

Задрожав телом, сбежала с веранды: «шампанское рвется на выгул!» Без смущения заголив ноги, с наслаждением присела тут же, у куста мерзлой травы. Спросила мечтательно, громко:

— Твой-то зовет замуж?

И была в таком поведении недоступная, но приятная для Марины легкость. Доверчиво откликнулась, подстраиваясь под простоватые интонации ее речи:

— Зовет!

— Мамка его не встревает?

Задумалась, вспомнив и вновь пережив неприятную сценку на коммунальной кухне.

— Полагаю, Мария Моисеевна против. Да и Александр Иванович тоже, конечно.

Динка вернулась к ней на веранду, встала рядом, плотнее укуталась в тулуп.

— Значит, Оська готов остепениться, — сказала с двусмысленным хохотком. — Это хорошо. А ты?

Марину утомляла уже беседа, нежданно перешедшая к личному. Продолжать ли? Но ведь и развернуться теперь нельзя — обидится. А если продолжить — начнется ненужный разговор, где, вероятно, ей нужно будет оправдываться, пояснять свою позицию.

И это было сложно.

Иосиф еще с весенних месяцев звал ее замуж — растерянная, не знала, что и отвечать. Поначалу в шутливом тоне — удавалось шуткой же и отбиваться. Но затем неожиданно и как-то нелепо сделал ей предложение — и сделал всерьез. Летом, на прогулке, на которую заявился в лучшей рубашке, в самый разгар зноя. Стояли на берегу канала, он бледнел, запинался, обливался потом — выглядел жалко. И она ему, разумеется, отказала. В конце прогулки, прощаясь, уточнила: «Давай оставим на потом все эти матримониальные планы? Хорошо? Мир?»

Он бы повторил свое предложение вновь, да и почти это сделал — но оборвав его, оборвав почти грубо, настояла быстро, пока не успел обидеться: она ответит. Даст ему знать — и это будет скоро, скоро. И намекнула, что решение будет скорее положительным — да, положительным. Но до этого дня молчок, хорошо? Не нужно уныло бомбить предложениями, не терплю. Ты ведь это понимаешь, да?

Его попытки понять, хотя бы приблизительно, когда она озвучит решение — через месяц, два, через год — решительно пресекала, но только потому, что нечего было отвечать: и сама еще не понимала, не разобралась в себе.

Нет, любила.

Но отказала, не раздумывая: рано, рано им было переводить свою любовь в режим семейного быта и дрязг. Да, Иосиф —