Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков
Марина все вертела в голове пояснения Виньковецкого — в его формуле была недосказанность.
— А женщина?
— Что женщина?
— Что следовало делать женщине, когда она хотела развестись?
Яков глянул куда-то в бок, словно заглядывал в седую древность, и сказал:
— Что-то очень простое… Вот, вспомнил! Ей должно было сказать буквально: «Твои вещи тебе — я ухожу».
— Твои вещи тебе?
— Да! Он ей: «Твои вещи тебе — я изгоняю тебя». Ей же должно было ответить: «Твои вещи тебе — я ухожу». И все, брак расторгнут!
Холодно удивилась:
— Так просто?
— Еще как просто!
И вновь оседлал привычного конька:
— Как писал Сенека: «женщины из благородных и знатных семейств считают годы не по числу консулов, а по числу мужей. Они разводятся, чтобы выйти замуж, и выходят замуж, чтобы развестись». Да и Ювенал отмечал, что некоторые женщины разводятся, когда ветви, украшавшие двери дома молодых супругов, не успели еще завянуть.
Киселева его одернула, но было поздно — скинув колпак, Бродский нервно устремился на выход.
— Ну вот, Яша, поздравляю. Нашел время для своих басен — довел человека.
Она резко встала, чтобы проявить, кажется, участие, кинуться вслед за Осей, но направилась к сковородам — доделывать завтрак.
7.
На поэтические посиделки, спонтанно организованные в одном из домов Комарово, идти не хотелось, и не пошла бы — но ведь Ахматова.
Анна Андреевна нагрянула в поселок внезапно, как комета, в конце промозглого февраля. Не должна была, зимой в «будке» почти и не появлялась, но в тот год вдруг решилась «открыть сезон» пораньше. Иосиф многозначительно давал понять, что одной из причин было его зимование на даче Бергов — и зимование с невестой.
И вот уже появились ее верные адъютанты, высланные вперед. Раздобыли дрова, прогревали дачу, — великая не любила сырости. Ося с горделивой осанкой самолично натаскал воды. Наконец донесли: приехала. Иосиф сразу умчался к ней, вернулся с адресом: будут поэтические чтения. Виньковецкие идти отказалось — точнее, воспротивился Яков, будучи не в ладах с хозяином дачи, пожилым ворчливым физиком на пенсии; Диана, разумеется, проявила с ним солидарность.
Вышли к сумеркам, бежали среди деревьев, счастливые, задыхаясь от смеха. Наперегонки предложил Иосиф — опаздывали — но вскоре уже кричал:
— Подожди, Марина, стой… Ну нельзя же так быстро!
— Догоняй!
Отдаляясь от нее все дальше, слабым голосом он вскричал:
— Да погоди же ты… Марина!
А ведь и вправду, зря она так: у Оси больное сердце. Ждала его, прижавшись спиной к дереву. Вспоминала их странную «римскую свадьбу» — вот уж, действительно… Жена она ему или не жена? Дыша учащенно, то ли от бега, то ли от волнения, Иосиф сказал:
— Даже во снах иногда вижу, как бегу за тобой. Бегу — а ты проворная, как лиса, и только хвост мелькает впереди в кустах. Бегу и не понимаю — кто я? Охотник или его борзая? Ни лап своих не вижу, ни ног. Понимаю только, что ты далеко впереди — и не могу, не смогу уже догнать. Вот ведь ужас.
Два месяца прошло после латинского обряда, а они о нем и не вспоминали. Ося мог говорить с ней о снах, но никогда — о яви, имевшей быть в новогоднюю ночь. Если и жена она ему, то бутафорская, римская. А может это и хорошо?
— Так я у тебя прописалась в кошмарах?
— В кошмарах, факт, — сказал с отстраненной улыбкой. — Но знаешь, Марина, я не против — лишь бы этот морок там, во снах, и оставался…
После шли шагом медленным — конечно же, опоздали. И лишь зашли во двор — как с крыльца торопливой походкой спустился человек: в полушубке, при этом без шапки. Он словно искал удобства, хотя в этом доме они, несомненно, имелись.
— Деметр! — обрадованно молвил Иосиф.
Бобышев был ей уже знаком — их представили летом. Ближе к зиме он стал как-то особенно часто появляться в окружении Иосифа. Какого-то огромного впечатления он на нее не произвел, но облик запомнился: ладный, с совершенно русским лицом и русскими же, чуть залихватскими, повадками. Родителям такой бы понравился — в иной ситуации, не будь она с Иосифом, ей, вероятно бы, тоже. Привлекал, впрочем, не столько сам, сколько его стихи — пару раз она бывала на их совместных с Иосифом поэтических вечерах. Это был тот путь принятия поэта, когда вслушиваешься в строфу, а затем, не без удивления, начинаешь приглядываться и к автору. Читал Дмитрий ярко, звонко, с напором и волнением, от которых и сам начинаешь ощущать душевную дрожь. И еще: в его манере декламации была легкая эстетская нотка — слова он произносил, словно бы откидывая их от себя, делая это с небрежностью и с несомненной верой в правоту каждого из них.
Одно из представлений запомнилось особо. Иосиф в тот день был в ударе, на него было приятно смотреть — подхватив строку, он впадал как бы в транс, самоотстранялся от зала; его рифма становилась словно бы невидимым воздушным молоточком — с легкой монотонностью он бил им в одну и ту же воображаемую точку. Стиль Бобышева был иным: поэт декламировал, блуждая глазами по залу, перебирая, даже ощупывая зрителя взглядом. Он словно бы искал опору в слушателях — легкая неуверенность в его облике трогала и, пожалуй, очаровывала.
А запомнилось вот что: сразу утвердив свой взор на Марине, поймав ответный, он уже ее не отпускал — читал, глядя лишь на нее. Больнее другое: она завороженно смотрела в ответ, пребывая словно в мороке. Лишь на финальной строке пришла в себя, тряхнула головой, не понимая своего состояния. Осторожно огляделась по сторонам — заметил ли кто еще? Понимала: чтец-то точно это отметил.
И вот они вновь зацепились глазами в прихожей, освобождаясь от зимних одежд. Стояли близко и это было тревожно — не выдержав, отвела взгляд. Разговор приятелей был быстр — перебрасывались словами, словно играли в пинг-понг. Слушала отстраненно, лишь краем уха, как речь вдруг зашла о Басмановых.
— Оцени, Деметр: в их