Последний бумажный журавлик - Кэрри Дрюри

— Не переживай! Эту страницу я уже прочитал. Мой папа… он… очень много читал. И он сказал мне, что в книгах есть… волшебство.

Закрываю книгу, кладу на нее вырванную страницу и принимаюсь складывать ее.

— Я сейчас пойду… за помощью… Но здесь, с тобой я оставлю немного волшебства. — Снова улыбаюсь ей. — Чтобы тебе не было… одиноко…

Забыв про усталость и боль, Кэйко склоняется над моими руками и наблюдает, как я неуклюже борюсь с заломами и складками на влажной бумаге.

Наконец я заканчиваю, сажаю бумажную птицу ей на колено и тихо говорю:

— Журавлик.

Ее взгляд как будто светлеет, она поднимает руку и ладошкой подзывает меня к себе.

— Что? — спрашиваю.

Подвигаюсь к ней — все ближе и ближе, пока мое ухо не касается ее губ, и слышу тихий шепот — робкое дыхание на коже:

— Мне не страшно, все в порядке! — поет она. — Я под маминым зонтом. И пойдем мы с ней вдвоем в теплый дом кап-кап бом-бом.

Она нежно стучит по моей руке пальцем — летний дождик.

— Последний куплет! — шепчу я и откидываюсь назад, чтобы взглянуть на нее. — Ты вспомнила… последний куплет!

Видно, что она хочет улыбнуться, но у нее не получается:

— Да, Ичиро Андо, — говорит Кэйко.

Я прячу книгу в карман, встаю и машу рукой на прощание — мне хочется не только утешить ее, но и вселить уверенность.

— Я скоро вернусь. Не волнуйся.

Смотрю на нее и сквозь слезы говорю напоследок: «обещаю». Это слово вырывается из самого сердца.

Не оглядывайся, повторяю я себе. Только не оглядывайся.

Солнце садится.

Ужасно хочется пить.

Устал.

Мысли плывут; я представляю, как Кэйко смотрит мне вслед, как она теряет меня из виду.

Боль от того, что я оставляю ее одну, разрывает меня на части — как никакая бомба не смогла бы.

Я закрываю глаза, делаю несколько шагов и снова смотрю вперед — туда ли я иду?

Женщина — моя мама? Это она! Так похожа! — подходит ко мне, и сердце как будто поднимается на крыльях, но еще мгновение — и оно срывается вниз, когда я понимаю, что это не мама.

Снова закрываю глаза. Падаю.

Хиро рядом со мной.

— Ты бросил ее, — говорит он.

— Мне пришлось, — отвечаю. — Мы бы не дошли вместе. Это единственный способ выжить.

— Ты обещал, — произносит он и исчезает.

Открываю глаза. Больница уже ближе. Я могу разглядеть разбитые окна и следы от пожара.

Смотрю, смотрю, но картинка расплывается.

— Ты почти дошел! — голос Хиро звучит в моей голове, громко и ясно.

— Я устал, — отвечаю ему. — Я еще никогда в жизни так не уставал. Хочется сесть… уснуть…

— Скоро, — говорит он.

Чуть подальше стоит мой отец; запах мыла, шампуня, гуталина и табака.

— Думаешь, книга важнее жизни? — спрашивает он.

— Я дал вам обещание, — отвечаю я.

— Ты дал обещание и своему лучшему другу! Ты должен был позаботиться о его маленькой сестре!

— Я выполняю свои обещания, — настаиваю я, хотя в сердце уже закрадывается сомнение.

Пробираюсь дальше и дальше и наконец попадаю на поле обломков перед входом в больницу.

С ног как будто гири упали. Потому что я вижу цель. Близко.

Вот она.

Двери. Открываю и захожу.

Я внутри.

Люди повсюду: стоят, сидят, лежат, прислоняются к стенам.

На бетоне. На соломе. На татами. В тесноте.

— Где доктор? — кричу я. — Пожалуйста… мой друг… ей нужна помощь. Она умирает.

— А нам всем тут что, помощь не нужна? — раздается хриплый голос откуда-то снизу.

Ноги заплетаются. Иду по коридору.

— Доктор? Пожалуйста… или медсестра… Прошу вас… кто-нибудь! Ей всего пять… пять лет.

Толкаю дверь и оказываюсь в палате. Ни одной свободной койки. Люди лежат на полу, так что невозможно пройти. Из всех только одна женщина поворачивается ко мне: губы потрескались, в глазах — мольба.

— Воды, — просит она.

Да, думаю, воды — это было бы хорошо.

Выхожу из палаты и сворачиваю в другой коридор.

— Доктор! — кричу я. — Пожалуйста… Мне нужен… нужен доктор для маленькой девочки. Пожалуйста!

Я поднимаюсь по лестнице, пробираясь через людей — здесь их еще больше. Открываю дверь с надписью «Кладовая» — там тоже люди.

И даже в туалете — очередь из раненых.

Я представляю Кэйко. Как ей сейчас больно и страшно.

Сколько уже она там одна?

Открываю еще одну дверь, заглядываю — опять полная палата; закрываю и иду дальше. Другая дверь ведет в помещение с самодельными койками из простыней, разложенных на полу. Среди раненых чуть обособленно сидит человек с добрым озабоченным взглядом в грязно-белом халате.

— Доктор? — задыхаясь, спрашиваю я.

Он поворачивается ко мне — лицо все в мелких царапинах.

— Да, — отвечает он.

Кланяюсь так низко, как могу.

— Пожалуйста, — бормочу я, пытаюсь выпрямиться. Палата плывет передо мной, и ноги подкашиваются.

Но он уже рядом, поддерживает меня и усаживает на пол. И хотя там, на полу, едва ли можно разместиться из-за тесноты, я бесконечно ему благодарен.

— Пожалуйста, — повторяю. — Сестра моего друга… повредила ногу… может, даже сломала… я не смог ее принести сюда… не мог…

Задыхаюсь, мне тяжело столько говорить. Вдох — выдох — вдох.

— Мне пришлось оставить ее. Там, у сгоревшего трамвая… на линии Удзина. — Пытаюсь поднять руку, чтобы показать направление, но не хватает сил.

— Тссс, — говорит он и опускает мою руку. — Вот так. Спокойно.

Он подносит мне воду к губам, и вдруг кажется, что я в раю. Вода приносит облегчение, кожа — вся в мурашках.

— Благодарю вас. Спасибо. Спасибо.

Но сколько я ни повторяю это слово, оно не может передать, что я чувствую.

Он снова подносит чашку к моим губам.

— Не спешите, — просит он, но я мотаю головой: времени нет.

— Она даже не обгорела, — говорю я, глядя на него: на худом лице — мудрые морщинки, короткие волосы чуть тронуты сединой, в глазах — боль и понимание. — Она была