Последний бумажный журавлик - Кэрри Дрюри

Подбадриваю себя, поднимаю другую ногу, опускаю.

Вот так. Один шаг.

И еще раз.

Два шага.

Три шага, четыре. Кэйко по-прежнему держится за меня.

Еще один шаг и еще — я иду вниз по течению к береговой линии, к косе, которая видна из воды.

Воздух теперь прохладнее, но ужас не утихает, и я вновь и вновь спрашиваю себя, почему я выжил, а другие нет.

Вина повисла на мне как неподъемный груз.

Ты остался, чтобы спасти того, кого несешь на руках, говорю себе.

Я продвигаюсь, коса уже совсем близко, вода становится ниже. Но Кэйко все тяжелеет и тяжелеет и пальцами впивается мне в спину. Вода убывает, и вот уже она по грудь, по живот, по ноги и — я падаю на колени — подо мной земля. Твердь.

— Ох, Кэйко. Мы сделали это…

Я выдохся. Мне едва хватает сил глотать или дышать. Глаза закрываются сами собой, но все же я замечаю в руках Кэйко что-то темное, прямоугольной формы, распухшее от воды, опаленное огнем, с болтающейся лентой.

— Папина книга, — шепчу я.

Она кивает.

— Но как?..

Кэйко просит меня подойти поближе. Я наклоняюсь к ней, и нежной ладошкой она проводит по моему израненному лицу.

Хочется плакать, но я моргаю — быстро-быстро, чтобы она не заметила моих слез. Я ложусь рядом с ней на землю, прижимаю ее к себе, согреваю.

— Я позабочусь о тебе, Кэйко, — произношу я из последних сил, и мир вокруг размывается и исчезает. — Я не брошу тебя… Я не…

Открываю глаза. Надо мной — синий цвет.

Небо, которое я видел последний раз, было черное, в облаках, затянутое серым дымом, расцвеченное всполохами огней.

Солнце тоже сейчас неожиданно ясное и яркое. Я вижу его свет даже с закрытыми глазами.

Грудь как будто чем-то сдавлена, голова тяжелая.

Снова закрываю глаза и не хочу их открывать. Внезапно в памяти встают образы.

Вспышка.

Руины.

Огонь.

Вода.

Мертвые. Последние вздохи.

Хиро.

Кэйко.

Кэйко!

Я сажусь, но голова кружится, все плывет. Меня шатает. Глаза слезятся, в ушах звенит.

«Кэйко», — пытаюсь я закричать, но голос похож скорее на хрип. Пробую закричать снова — горло будто разрывается изнутри, и я кашляю, кашляю и не могу отдышаться. Глаза закатываются, голова заваливается.

Что это? Что со мной происходит?

Чувствую влагу на затылке, на плечах. А потом и на лице: я слизываю капли, они стекают по языку, попадают в горло.

— Спасибо, — я с уважением склоняю голову и открываю глаза. Пожилой мужчина стоит и смотрит на меня.

— Девочка здесь, рядом, — сообщает он. Его улыбка пробивается сквозь раны на лице и бинты, которыми обмотана голова.

— Ты отказывался садиться в лодку без нее. А потом мы пытались переодеть тебя в сухое, но ты и тут попросил сначала позаботиться о ней. И когда мы накрыли тебя одеялом, ты снял его и обернул в него девочку.

— Не помню, — бормочу я.

Он снова подносит мне воду ко рту.

— А она, кстати, не выпускает из рук книгу. «Повесть о Гэндзи», — говорит он. — Первый в мире роман. Он, наверное, что-то для нее значит. Хотя, конечно, ей еще рановато такое читать.

— Это моя книга, — шепчу.

— А, — отвечает он. — Выходит, девочка хранит ее для тебя. Она твоя сестра?

Я качаю головой:

— Моего друга.

— А где он? Твой друг?

Думаю о Хиро и отворачиваюсь. Не хочу, чтобы этот человек видел мои слезы.

Рядом со мной — Кэйко. Я смотрю на нее, вздыхаю с облегчением, и радость разливается по телу.

— Ты спас ее, — говорит пожилой господин.

— Пока нет, — отвечаю я.

Кэйко тянется ко мне, и я беру ее за руку.

— Где вы были, когда это случилось? — спрашиваю я.

— Дома. Завтракали с женой. Меня отбросило в другой конец комнаты. Раны — от выбитых окон и кирпичей. — Он показывает на лицо и на голову. — Пика, — продолжает он, — грохот, треск, скрежет — я думал, на нас упал метеорит.

— А я не слышал грохота, — вспоминаю я.

— Странно. Я живу на западной стороне, пришел сюда специально — хоть кому-то помочь. Чем ближе к центру, тем больше раненых и обгоревших.

— Это был не метеорит, — говорю я. — Мой друг видел самолет.

— Тогда бомба. — Он пожимает плечами. — Но что за бомба такой силы?

Он снова предлагает мне воду, но я отдаю ее Кэйко, и она берет чашку дрожащими руками.

— Я наложил ей шину, — говорит мужчина. — Она сможет ходить, но пока немного и медленно.

— Вы врач?

— Я ветеринар! — улыбается он. — Но кости есть кости. А тебе бы в больницу — показать лицо и спину. Может, антибиотики выпишут. И девочку бы к врачу.

— Я думал, все больницы разрушены.

— Не все, — отвечает он. — В больнице Красного Креста вчера был пожар. Я, как увидел это, сразу кинулся помогать. Мы несколько часов боролись с огнем. В общем, больница спасена. Хотя и не полностью. Но доктора и медсестры там есть.

— А от больницы Сима ничего не осталось, — тихо говорю я.

— А, да! Еще в школах организовали что-то вроде убежищ, — вспоминает он. — Но у них скорее всего нет никаких лекарств.

Я кланяюсь ему:

— Спасибо, сэнсэй.

Поднимаюсь и смотрю вокруг — но не на тех раненых, кто пережил ночной кошмар, а вдаль, где должны быть очертания города, и пытаюсь понять, куда теперь идти.

— Ничего не осталось, — замечаю я.

— Почти ничего, да, — соглашается мужчина. — Но от пепла земля становится плодороднее.

Мне нравится этот оптимизм, хоть я и не разделяю его.

Кэйко встает. В глубоких карих глазах — боль: ей непривычно с деревянной шиной на ноге. И все же, хромая и заваливаясь, она идет за книгой и протягивает ее мне. Удивляюсь такой доброте и заботе.

Отец говорил, что в книгах есть волшебство.

Кэйко отдает мне книгу и тянет меня за штаны. Не сразу, но понимаю, что так она как бы показывает: карман у меня большой, и книга там легко поместится. Так я и делаю.

— Вы сказали, больница Красного Креста уцелела. Тогда мы пойдем туда. Спасибо, сэнсэй.

Теперь я думаю только о Кэйко, о тепле ее ладони. Мы идем обратно — в месиво нашего города.

Кэйко молча бредет рядом.

Недалеко от нас, по правой стороне —