Последний бумажный журавлик - Кэрри Дрюри

На другую сторону, думаю. Давай же, иди, не сдавайся, вперед.

Но мы не одолели и половины пути, как пришлось остановиться. Вокруг — люди, зажатые, как рис в суши или сардины в жестяной банке. Невозможно двинуться: ни вперед, ни в сторону.

— Побудем пока здесь, — говорю я Хиро.

В оцепенении я смотрю на мост и вижу, как внизу небольшая гребная лодка отходит от берега, ударяет веслами по воде: раз — вжух — плеск, два — вжух — плеск. Пассажиры в ней сидят молча и недвижимо. Представляю, как сверкают монеты на их закрытых веках, а лодочник везет их всех туда, где, они надеются, будет вечное спокойствие и мир.

Вода черно-оранжевая, на ее поверхности — мутная рябь.

Людей на берегу много — кто-то сидит, кто-то стоит. Их все больше и больше.

Осторожнее, думаю я, ветер очень сильный, а течение быстрое.

Ветер неистово дует в лицо, и люди — все, как один, скорчились от боли в ожидании худшего — огня. В нашу сторону летит поток горящих листьев и веток, пепел и угли падают на одежду, на кожу, на волосы.

Пытаюсь защитить Кэйко, стряхиваю с ее волос угли, и боль пронзает руки, словно сотни иголок. От рубашки пахнет раскаленным утюгом. Этот запах напоминает мне о маме.

Ветер становится еще сильнее. Я смотрю на небо — серое, тяжелое, поглощенное летящим пламенем. Как будто над нами — зверь, рычащий и насмехающийся, готовый к прыжку за своей беспомощной добычей.

Новый порыв ветра — и я с ужасом вижу, что на другой стороне реки деревья тоже объяты пламенем.

Огонь окружает нас. Мы в ловушке.

Кэйко растеряна, Хиро в отчаянии.

«Думай, думай, думай, — говорю я себе. — Давай. Ты должен помочь им. Думай».

— Назад! — кричу я. — Идите назад и спускайтесь к берегу реки.

Возвращаться легче: люди рады занять мое место. Но у меня такое чувство, будто я их обманываю: шансы выжить на этом мосту равны нулю. Я уверен.

Думай только о Кэйко и Хиро, и о себе.

Рев пламени обрушивается на нас.

Парк весь в огне.

Отблески пожара светятся на коже Кэйко. Что бы с ней стало, если бы мы ее не нашли? Она как будто слышит мои мысли и еще сильнее прижимается ко мне.

— Вон уже река! — кричу я. — Давай! Быстро!

Он не отвечает. Я оборачиваюсь, вижу его лицо, и страх пронзает меня.

— Иди за мной, Хиро!

Мы идем по травянистому берегу к самой воде.

Кэйко держится за меня изо всех сил, стараясь не выронить зажатую между нами книгу. Я слышу ее прерывистое дыхание, чувствую ее мягкую щеку и волосы. Ничего и никого сейчас нет важнее, чем эта маленькая девочка.

Над нами струится дым, угли и горящие обломки летят по ветру и с шипением падают в воду. Люди на мосту беспомощно замерли: ветер разносит пламя, и оно поглощает пространство.

На берегу у всех одна цель: добраться до реки. Я протискиваюсь между людьми — сначала в одну сторону, потом в другую, и наконец чувствую прохладу воды.

— Пришли! — кричу я Хиро. — Река! Теперь мы спасены!

Я иду вперед. Кэйко ерзает у меня на руках, хватает за плечо, вытягивает шею, поднимает голову и смотрит куда-то назад.

Она меняется в лице. Уголки ее губ опускаются, глаза расширяются.

В них отражается пламя, а в капельках пота на коже сияет огненный свет.

— Гамбарэ, — шепчу я ей на ухо. — Я с тобой. Не бойся. Вода защитит нас. И мы побудем здесь, пока огонь не угаснет.

Мне страшно, потому что слова о безопасности ничего особенно не значат: смерть преследует нас весь день, и теперь кажется, она загнала нас в угол — раненые и беспомощные, мы вынуждены зайти в реку, а скоро начнется прилив. Но об этом я не скажу Кэйко.

Хиро снова идет рядом. Мы проталкиваемся через толпу. Кэйко вздрагивает всякий раз, как холодная вода касается ног, живота, груди.

Руки наливаются тяжестью, спина болит. Смотрю на людей вокруг. Кто-то позади меня дрожит, по пояс в воде, другие торопливо пьют, утоляя жажду, а третьи сложили ладони, закрыли глаза и молятся.

О чем они просят своего бога?

Кому-то вода доходит до груди, кому-то до шеи, а некоторым — даже до подбородка.

Спасаясь от пекла, люди окунаются в воду с головой.

— Побрызгай на нее, — говорю я Хиро. — Набери в ладони воды.

Но от боли он не может пошевелить руками и в отчаянии смотрит на меня. Я киваю: все понятно, друг.

Мне и самому тяжело: руки и ноги ослабли. Чувствую себя канатоходцем, который может сорваться в пропасть от одного неверного движения. Но я должен, должен что-то делать.

Смотрю на Кэйко:

— Послушай. Я сейчас опущу тебя, а ты полей себя водой — голову, плечи — все: как вот тот господин рядом с тобой.

Кэйко оглядывается: глаза, полные ужаса, лицо нахмурено. Она поднимает руку, крепко сжимая мою книгу — все еще сухую.

Обещание, которое я дал отцу, когда видел его в последний раз.

Теперь я точно знаю, что в последний.

Надо же, как она уцелела!

Это всего лишь книга, она ничего не значит, — убеждаю я себя. Забери у нее из рук и выброси.

Но… но…

Кэйко разрешает мой внутренний спор: она ловко засовывает книгу себе под руку, надежно спрятав ее под мышкой. Вода, конечно, намочит ее, но все равно — книга спасена! Потом можно будет ее высушить и прочитать. Я сдержу свое обещание.

Медленно опускаю Кэйко: она цепляется за мое запястье, как обезьянка, здоровой ногой обхватывая меня целиком, и я сжимаю зубы, чтобы не закричать от боли.

Хиро встает рядом с ней: он хочет помочь, но не в силах что-либо сделать. Тогда Кэйко набирает в ладошку воды и протирает лицо брата.

Он закрывает глаза, а сестра нежно гладит его по щекам снова и снова, умывает, подносит воду в ладонях к его пересохшим губам.

Я наблюдаю за тем, как младшая сестра помогает старшему брату, и пытаюсь устоять на месте, пока люди — справа, слева, спереди, сзади толкают меня, натыкаются друг на друга; и хотя мне ужасно больно держать Кэйко, я все равно не отпускаю ее, сопротивляясь течению.

Прилив усиливается, и те, кто был в воде по грудь, теперь уже — по шею, а те, кому она доходила до шеи, машут руками, пинаются,