Последний бумажный журавлик - Кэрри Дрюри

Я смотрю на то, что осталось от нашего города.

Замок разрушен. Все его башни и пять этажей. Торговая улица Хондори тоже. Фонари в форме ландышей нелепо свисают над магазинами и трамвайными путями.

Разрушен университет.

Театр.

Пожарная часть.

Их больше нет.

Некоторые здания все же сохранились — может, потому что они крепче других или выше, или еще почему. Газетная лавка, пивная, банк — стоят, но у всех выбиты окна, сломаны стены или обрушены крыши. Черные, обугленные. Тени того, чем они были.

— Смотри, — обращаюсь я к Хиро. — Это же торгово-промышленная палата! Купол больше не зеленый, но форма, видишь, сохранилась.

Хиро поднимает голову и смотрит вдаль на руины.

— Если это Палата, а перед нами — Больница Сима, — говорю я, — нам нужно взять немного восточнее. Детский сад недалеко от больницы.

Мы снова идем вперед — быстро, как только можем. По дорожным и уличным знакам ориентироваться сложно. Маяком нам служит уцелевший купол и руины знакомых зданий.

Мы идем босиком по раскаленному асфальту, переступаем через обломки, искривленные металлические конструкции, обугленные тела. От этого наш путь кажется бесконечным.

Внезапно вспыхивает пламя, как будто откуда-то из-под земли: мы вздрагиваем, с усилием поднимаем руки, чтобы защитить и так уже обожженные лица, но все равно идем, уворачиваясь от огня, выбирая правильные повороты, пока наконец перед нами не появляются металлические ворота детского сада — сломанные, погнутые, выдернутые из фундамента.

А что еще мы ожидали увидеть?

То, что помнили.

Широкое приземистое здание.

Деревянные двери темно-синего цвета с витражами, сверкающими на солнце.

Дети в форме, с рюкзачками на спинах, выстроились во дворе.

Рядом с ними — воспитатели: успокаивают малышей, записывают присутствующих.

В моей памяти все дети живы и все они улыбаются.

Мы останавливаемся.

От здания почти ничего не осталось. Только две стены торчат, как выбеленные кости давно умершего животного.

Где дети? — думаю я.

Хиро спотыкается и хромает, с каждым шагом все сильнее хрипя от усилия и боли. Я и не думал, что он может идти так быстро.

— Кэйко! — кричит он что есть силы. — Кэйко!

Я едва поспеваю за ним.

— Детей здесь нет, — говорю. — Их, наверное, перевезли в безопасное место.

Хиро резко оборачивается, в его глазах — гнев, руки и плечи подняты:

— Где оно? — кричит он. — Где здесь безопасное место?

Я молчу.

— Оглянись! Посмотри на город! — он по-прежнему кричит. — Все кончено. Не о ком теперь заботиться. Некого любить. Все они умерли. Ничего не осталось, кроме… кроме… боли… и страданий. Это… это ад. Ад на земле. — Слюна брызжет из его обгоревшего рта.

— Кэйко больше нет, — произносит он тише, его глаза блестят. — Она мертва. И моя мама тоже. И твоя. Мы должны принять это — остались только мы с тобой.

Я сжимаю в руке чудом уцелевшую книгу и вспоминаю, как папа уходил на войну: внешне он казался спокойным, но в его взгляде я увидел смирение с неизбежным. Такое же точно смирение теперь в глазах Хиро.

Я вспоминаю улыбку мамы, когда она собиралась на работу этим утром в магазин Синтэти, и вглядываюсь, ищу его: он должен быть неподалеку. Но на его месте ничего нет, и сердце подсказывает мне, что она не спаслась.

Я иду к бетонной стене — земля около нее более-менее чистая. Мне бы хоть немного отдохнуть, но спина болит так сильно, что я даже не могу опереться о стену, и к тому же боюсь, что если сяду, подняться у меня уже не будет сил.

На бетоне под ногами — что-то очень странное: темная тень в форме человека с вытянутыми руками. Забыв о боли в спине, я оглядываюсь и чуть дальше вижу другую фигуру: руки-тени поднимаются к голове. И справа, и слева — всюду что-то такое. Темные силуэты.

— Что это? — спрашивает Хиро.

Он напряженно замер и смотрит на меня.

— Похоже на тени людей, — выдыхаю я. — Как будто их души вжались в землю.

Меня качает. Я отхожу в сторону. Вспоминаю Кэйко: как она улыбалась, когда мы в последний раз собирали ее в детский сад — их мама уже была на работе; как она с гордостью заявила, что Хиро — ее старший брат, а я — лучший друг старшего брата; я вспоминаю ее смех, когда она повернулась к нам и сказала, что мы идем слишком медленно и слишком много болтаем.

Как же так, Кэйко, думаю я.

Слишком тяжело — и ногам, и душе. Как дальше? Куда?

Я падаю на груду битых кирпичей.

Огонь полыхает совсем рядом, но мне все равно.

Я почти не сомневаюсь, что эти взрывы убили мою маму. От папы слишком долго никаких вестей — скорее всего, он погиб на войне. Мама Хиро тоже не выжила.

А Кэйко? Неужели и ее больше нет?

Я смотрю на друга. Пламя позади него захватывает город, в котором мы жили с рождения и который теперь стерт с лица земли. Воспоминания о нашем детстве улетают в небо вместе с облаками пыли и дыма.

Это и правда картина ада.

Внезапная усталость валит меня с ног.

Но я не хочу закрывать глаза! Не хочу! Туман в мозгу рассеивается, я смахиваю пыль с ресниц и вижу, что кто-то, скрытый за грудой бетона, смотрит на меня.

— Кэйко? — бормочу я и ползу по искромсанной земле.

Я все ближе — и за обломками проступают очертания человека. Мы с Хиро разгребаем кучу битого бетона. Чтобы расчистить завал у ног, нужна такая сила, на какую, я думал, мы не способны.

Видит ли эта спасенная женщина наше разочарование, когда мы понимаем, что она не та, кого мы ищем?

Боль и смерть, которые я встретил, не притупили чувства сострадания, но отняли у меня способность скрывать разочарование.

Я вздыхаю так тяжело, что даже качаюсь, как дерево на ветру.

— Где дети? — спрашивает Хиро, но женщина молчит и плачет, и в этот миг с неба падает вода.

— Это, наверное, пожарные, — говорю я ей. — Сейчас нам помогут!

Но капли — черные, огромные, жгут мою опаленную кожу, а женщина вздрагивает от боли.

— Снова бензин? — спрашивает Хиро. — Думаешь, они поливают нас бензином, чтобы окончательно сжечь?

Я потираю мокрые пальцы, но маслянистого следа от черного дождя нет, и тогда я запрокидываю голову, закрываю глаза и открываю рот — почувствовать воду на сухом, опухшем языке.

Капли стекают по коже, попадают