Последний бумажный журавлик - Кэрри Дрюри

Мы знаем, что

одиночество —

самое страшное

для него.

Мама, красивая мама.

Куда она? Ни единой морщинки

на молодом лице.

Я киваю.

Она улыбается.

И мне так тепло и нежно.

Хлопнула дверь,

щелкнул засов калитки,

зазвонили часы.

Дедушка снова вернулся в печаль.

Им завладели

тени из прошлого.

Что же там было?

Что так тревожит его?

Что не дает покоя

сильному дедушке?

Это ведь он учил меня не бояться!

Учил не падать с велосипеда!

Это ведь он вдохновил Мэгуми,

бабушку нашу,

заняться джазовым танцем,

и сам потом вместе с ней

танцевал до упаду.

Он будил меня среди ночи —

показать

звезды

на чистом небе.

Он выигрывал в шахматы

у друзей

и закатывал каждый год

варенье.

Улыбался,

смеялся,

жил

день за днем.

Я скучаю по прежнему дедушке.

Думаю часто о нем.

Он подходит к столу,

смотрит на старую книгу

и проводит пальцами по корешку:

«Волшебства больше нет».

«Я дрянной человек», — говорит он,

выходит

из кухни.

И медленно,

тяжело

ступает к себе.

Я — за ним.

Книги молчат, затаили дыхание.

Что они знают о дедушке?

Что они помнят о нем?

Полка-улыбка,

заваленная томами,

сделалась вдруг гримасой.

Я стою у него за спиной.

«Есть кое-что, Мидзуки.

Я больше не в силах скрывать.

Бабушка знала. —

и он

кулаком

ударяет в грудь. —

Понимала

всю мою

боль.

и мою

вину.

Она помогала мне

вытерпеть это,

перенести.

Теперь ее нет.

Я с памятью — наедине.

Но скоро и я…

Уйду.

И тогда… —

Он поднимает руку

и раскрывает пальцы,

сжатые в жесткий кулак —

маленький

взрыв. —

Даже память

о ней

исчезнет».

И я чувствую

кожей

его тоску

и отчаяние.

— О ней? — переспрашиваю. —

О бабушке?

Но ведь я всегда

буду помнить ее!

— Нет, — вздыхает он,

наклоняется

и достает из-под кровати коробку.

Колени его хрустят.

— Ты не знаешь, как сильно я виноват.

Но я должен сказать,

должен тебе передать

эту память.

Там, в коробке, покоится книга.

Старше всех, что я видела.

На обложке — ни слова не разобрать,

переплет истрепался,

и ни одной страницы.

Он открывает ее.

Нет, все же

одна страница осталась.

И эту — последнюю —

дедушка вырывает.

Складывает ее.

Загибает один уголок

и другой.

Так сложно.

Так ловко.

Будто он тысячу раз это делал.

— Выслушай все до конца.

А потом — осуждай,

проклинай,

ненавидь меня

или прости,

но сначала —

выслушай

до конца.

Он ставит на полку

бумажную птицу —

журавлика.

— И помни о том,

что услышишь.

Помню, это было за несколько дней до моего восемнадцатилетия. Я лежу на полу в доме моего друга Хиро, разглядываю книгу. Я устал. Вчерашняя ночь оказалась долгой: нас с мамой разбудила воздушная тревога, и мы потащились в бомбоубежище — мы уже знаем этот путь наизусть и даже во сне нашли бы туда дорогу. Вражеские самолеты часто летают над нашим городом, Хиросимой. К счастью, ни одной бомбы еще не сбросили.

Сегодня утром снова гудели сирены, но не сильно. Мы решили, что особенной угрозы нет, и мама отправилась на работу, а я просто радовался редкому отдыху от постоянной борьбы за жизнь во время налетов.

Стрелка часов подходит к восьми. Я вдыхаю теплый воздух ясного летнего дня, и все мои невысказанные страхи, все мое беспокойство уходят с выдохом.

Передо мной книга, и целый день впереди — день с лучшим другом. Значит, все хорошо.

Я дочитал до четвертой главы и перевернул страницу, а Хиро заварил нам улун.

— Да ты за всю жизнь этого не прочитаешь! — пошутил он, складывая игрушки — их разбросала Кэйко, сестренка Хиро, собираясь в детский сад — мы с ним каждое утро провожали ее туда.

Книга называется «Повесть о Гэндзи».

Я смотрю на страницы и вспоминаю, как отец подарил ее мне — в день, когда ушел на войну…

— Вот тебе — первый в мире роман! — сказал он и вручил мне тяжеленные четыре тома.

— Ничего себе, какой огромный! — ответил я.

— Зато будет чем заняться, пока меня нет. Обещай только, что прочитаешь. Это чудесная история, полная любви и боли. Она многому научит.

И я пообещал.

А потом я пролистал страницы и заметил его довольную улыбку. Папа наклонился ко мне — я почувствовал знакомый запах мыла, шампуня и табака и подумал, как же давно мы с ним не общались вот так близко.

— В книгах есть какое-то волшебство, — прошептал он мне на ухо.

Я поднял голову — хотел посмотреть ему в глаза, но он уже развернулся и направился к двери.

— Кстати, можешь переплести их в одну, — сказал он через плечо. — Глупо было бы потерять концовку.

Я последовал его совету и всюду носил под мышкой эту четырехтомную книгу, читая каждую свободную минуту и веря в книжное волшебство, о котором говорил отец.

Хиро собирает вещи в корзину для белья — слишком много дел по дому обрушивается на сына, когда отец на войне.

— Сколько там страниц? — спрашивает он.

Я открываю последнюю страницу и смотрю на номер:

— Тысяча девятьсот девяносто девять.

Хиро в ужасе качает головой: мой друг не большой любитель чтения.

Перелистываю страницу и говорю:

— Смысл не в том, чтобы дойти до конца, а в самом пути. Книга — как путешествие.

Я пью чай и продолжаю читать. Роман, конечно, вечен и прекрасен, как голубое небо и солнечный свет, но мысли мои далеко: с мамой — на ее работе, с отцом — на войне, а еще в том времени, когда и я смогу служить Императору и сражаться за мою страну.

Краем глаза замечаю, как Хиро идет к окну.

— Б-29, — произносит он. — И почему-то только один.

Мой взгляд замирает на 348-й странице, на последнем слове, которое я прочитаю в прежней жизни, во «времени до». Раздается знакомый рев американского самолета.

Хиро поворачивается ко мне:

— Тут что-то…

Его слова тонут во вспышке белого света.