Последний бумажный журавлик - Кэрри Дрюри

— Это дождь, — говорю. — Но какой-то странный. Первый раз такой.

Женщина через силу открывает рот, и я слышу, как скрипит ее челюсть; распухший язык лежит на нижней губе, собирая капли дождя, которые, кажется, понемногу возвращают в нее жизнь. Я и сам хочу пить, подставляю ладони под дождь и слизываю с них черную воду.

И мне неважно, почему этот дождь черный; он из воды — это главное.

И вот мы уже все мокрые насквозь. Озноб бежит по телу; у Хиро дрожат руки, женщина тоже трясется от холода.

— Оттащим ее туда, — пытаюсь я перекричать черный дождь, глядя на уцелевший угол стены и часть крыши — хоть какое-то укрытие.

Не понимаю, почему она не стонет от боли: ее левая нога болтается как мертвая рыба на леске. Мы опускаем ее у стены, и сами от усталости валимся рядом. И тут я думаю: а в чем смысл этого всего?

Мы прошли мимо десятков раненых — таких же, как она, и никому не помогли.

И вот мы сидим здесь втроем: замерзшие, промокшие, без сил. Становится все холоднее, и шансов, что нас спасут, почти никаких.

Мы молчим.

Резкие вздохи женщины напоминают мне, что нужно вдыхать и выдыхать. Я слышу, как Хиро кашляет, и радуюсь, что он еще жив.

Тени на бетоне не исчезают под дождем, а я, выпадая из реальности в забытье или наоборот — уже и не разберу — вижу, как души вздымаются и движутся ко мне, вытянув руки, прося помощи.

— Дети, — шепчет женщина. — В парке. Те, кто выжил.

Эти слова поднимаются в небо и парят, как облака в безветренный день.

Я медленно открываю глаза и наклоняюсь к ней.

Хиро тоже смотрит на женщину.

— В парке? — повторяю я. — Те, кто выжил?

— Кэйко Мацуя, — спрашивает Хиро с дрожью в голосе. — Она там? В парке? Кэйко Мацуя в парке? — он кричит так громко, что женщина закрывает глаза и молчит.

— Так в парке? Кэйко Мацуя?..

Она морщится от боли.

— Пожалуйста, — Хиро понизил голос. — Кэйко моя сестра. Пожалуйста…

Женщина закрывает глаза и тихо произносит:

— Прости меня. Не знаю.

— Мы вернемся за вами, — говорю я, пытаясь встать на ноги, и сам не верю своим словам.

Мы карабкаемся по руинам детского сада, и я надеюсь, что врач придет ей на помощь. Что скорая или кто-то еще доставит ее в больницу.

Представляю себе больницу с чистыми палатами и застеленными койками, медсестры промывают раны, врачи прописывают лекарства, родные и друзья нежно гладят своих больных по рукам и подносят к их улыбающимся губам ложки с теплой едой.

Машины скорой помощи воют и летят по дорогам, увозят раненых в больницу — там им зашьют раны, наложат гипсы, вылечат ожоги.

В моем воображении — не только машины скорой помощи, добрые врачи и счастливый конец, о котором я так мечтаю, но и герои из отцовской книги: они замерли в ожидании, — когда же я наконец продолжу чтение.

Я прижимаю книгу к груди. Обещание, данное тому, кто, возможно, уже умер, кажется самым важным обещанием из всех.

Вокруг то и дело вспыхивают огни, горят здания, но мы тащимся в парк Асано, шаг за шагом справляясь с мучительной болью, надеясь найти Кэйко.

Жива ли она?

Проходим мимо трамвая: корпус изогнут, внутри полыхает сине-красное пламя.

Кэйко тоже проходила здесь?

Она тоже видела этого горящего зверя?

Теперь огонь ревет за нашими спинами. Я поворачиваюсь и вижу, как пламя взмывает в воздух, танцует на ветру, приближается. Жар обжигает кожу, от дыма невозможно дышать.

Пламя преследует нас. Подталкивает вперед.

Ветер раздувает огонь, снося крыши с домов, вздымая обломки горящих балок — они то гаснут, то снова воспламеняются, как феникс в своем предсмертном полете.

Разрушенные деревянные дома трещат в огне.

Я хочу поговорить с Хиро, но не могу. Мне страшно.

Наконец мы в парке. Здесь много, так много людей!

Деревья и кусты еще не объяты пламенем, но я все равно чувствую запах дыма, и жар обжигает кожу.

— Кажется, тут безопасно, — говорю я Хиро.

— Пока что, — отвечает он.

Огонь бежит следом за нами, но Хиро не оглядывается: он смотрит на раненых, лежащих рядами — то на одного, то на другого, как будто составляет списки в голове.

Из его ран все еще течет кровь, взгляд никак не может сфокусироваться, а руки вытянуты в стороны, точно у пластиковой куклы.

— Болят? — спрашиваю я.

— Очень… ужасно… не могу опустить их…

— Тебе бы сесть отдохнуть, — предлагаю я.

— Кэйко… Сначала Кэйко. — Его слов почти не разобрать.

Я чувствую боль друга и забываю о своей. Когда ожоги на лице саднят так, что кажется, вот-вот упаду в обморок, когда кожа на спине покрывается волдырями от яростных солнечных лучей, я смотрю на Хиро: он все еще идет, все еще в сознании. Все еще ищет сестру.

Живой, живой. Держись, Хиро. Живи.

Его решимость спасает меня от того, чтобы просто сесть с умирающими и стать одним из них.

— Как думаешь… Кэйко… Кэйко… она здесь? — спрашивает он. — Думаешь, она жива?

— Конечно! — тут же отвечаю я.

Вижу, вижу его глаза. Он знает, что я вру.

Мысль о том, что она не выжила — как легкая волна внутри меня, что в любую секунду может превратиться в неудержимый шторм. Но я не представляю, как бы она могла пережить все это: пика, разрушение детского сада, пламя… Как?..

Но все же мы-то здесь — я и Хиро.

Делаю глубокий вдох, а в груди так больно, что, кажется, меня сейчас вырвет. Я останавливаюсь, но тут же попадаю в поток пепла и углей. Ускоряю шаг. Ветер накрывает меня, горячий воздух захватывает с головой, кожа саднит. Я не могу дышать.

Хиро стонет, корчится от боли.

— Гамбарэ! Держись, друг! — подбадриваю его.

И так хочется сказать: «Посиди пока, подожди меня, а я найду Кэйко и приведу ее сюда», но боюсь, что если я уйду, то больше не увижу его. И боюсь, что не найду Кэйко.

Мы поворачиваем направо — к берегу реки.

«Пожалуйста, помогите!» — кричу я раненым, когда мы проходим мимо них, хотя мой голос сложно назвать криком: горло пересохло и болит. «Мы ищем Кэйко Мацуя — сестру моего друга. Ее привели сюда вместе с другими детьми из детского сада. Они носят белые рубашки и синие панамки…»