Последний бумажный журавлик - Кэрри Дрюри

Он кивает.

— Что-то случилось с ее ногой. Она шла со мной в больницу — пока могла. А потом я взял ее на руки и понес… но…

Доктор снова дает мне воду.

— Я сказал ей, что иду за помощью… что вернусь за ней…

Его лицо — каменное. Недвижимое.

— Пожалуйста, помогите мне! Пожалуйста!

Он делает глубокий вдох и задерживает дыхание.

— Я обещал ей, что вернусь… Только я не помню, сколько туда идти… это мимо станции Сираками-маэ… может, в паре километров отсюда, может, меньше, я не уверен…

Слышу, как он со свистом выдыхает.

— В больнице сегодня шесть врачей, — произносит он, спокойно и тихо. А обычно — тридцать. И из этих шести я самый… как бы это сказать… уцелевший.

— Может, хоть медсестра тогда, — умоляю я.

Доктор хмурится.

— Их всего десять — из двухсот.

— Но…

— Где остальные, я не знаю. Боюсь, они не выжили. Иначе бы они уже давно были здесь. Раненых слишком много, думаю, вы это понимаете. И с каждой минутой их все больше и больше. Вы ведь видели, что творится во дворе больницы? Там толпы!

Я киваю.

— Да, — говорит он и разводит руками. — Ужасное зрелище. И ведь кто-то из лежащих в коридорах и палатах уже умер. А мы все никак не уберем их — некогда, да и, честно сказать, некуда.

— Давайте помогу вам, — с надеждой смотрю на доктора. — Я мог бы…

Он кладет мне руку на плечо.

— Молодой человек, вы сильно пострадали. Впрочем, мы все здесь пострадали, и вы точно не в силах…

— Умоляю вас, мне нужно помочь Кэйко. Вы… или… или кто-то другой — можете просто сходить со мной за ней… Прошу… она на линии Удзина.

Пытаюсь подняться, но колени дрожат, и я снова оказываюсь на полу.

— Молодой человек. — Голос доктора звучит напряженно. — Пожалуйста, постарайтесь понять, в каком непростом положении я сейчас нахожусь. За то время, пока буду ходить за вашей девочкой и обратно, я мог бы оказать помощь здесь, на месте, двадцати людям. А, может, и тридцати — зависит от того, что с ними.

— Но я…

— Нет. Никак. Мне, конечно, не хочется этого говорить, но я не покину больницу, чтобы помочь одной-единственной девочке. Я не вправе оставить сотни людей ради кого-то одного. Вы ее друг, вы можете сделать это. А я врач. И как врач я не могу. Мне очень жаль. От всего сердца, — продолжает он. — Вы и сестра вашего друга заслуживаете большего. Но и остальные тоже. Можете остаться, и я буду лечить вас, пока у меня хватает сил, но…

Я чуть не плачу:

— Мне нужно вернуться за ней. Я не могу бросить ее.

Пробую встать на ноги.

Доктор поддерживает меня, и, когда я кое-как могу стоять, дает мне чашку и я допиваю оставшуюся воду.

— Я бы хотел, чтобы все было иначе, — он открывает передо мной дверь и достает из кармана красный, спелый, блестящий помидор.

Не могу поверить своим глазам.

— Возьмите это — для той девочки, — говорит он.

Я кладу помидор в карман и благодарю доктора.

Еле переставляя ноги, иду по коридору.

Почему я оставил ее?

Прохожу мимо людей, растянувшихся на грязном полу.

У меня ничего не получилось.

Спускаюсь по петляющей лестнице и вдруг наступаю на что-то мягкое — скорее всего это чья-то рука или нога. Но никто не кричит.

А ведь Кэйко могла бы быть сейчас со мной.

Яркий свет сияет в конце коридора, и я устремляюсь к нему, шатаясь, натыкаясь на стены. Но люди всякий раз выталкивают меня в середину коридора.

Как я мог бросить ее?

Из дверей — прямиком в солнечный свет. Но все расплывается. Я не вижу трамвайных линий. Ничего не вижу. Ничего не узнаю.

Я иду, Кэйко.

Страх накрывает с головой. В висках стучит. Ноги подкашиваются. Падаю. Чувствую что-то мягкое и мокрое. Красный раздавленный помидор. Грустно — как будто разрушилось что-то важное, большое и доброе. Желудок крутит. Меня рвет без остановки.

Я спасу тебя.

Снова на ногах, но перед глазами все плывет… чернеет… колени со стуком ударяются о землю.

Кэйко.

Ползу вперед… пробую встать… не чувствую ног… руки слабеют…

…голова падает…

…не могу пошевелиться…

Куруси — я все. Сдаюсь.

…я сделал все… кроме одного…

— Кэйко, — выдыхаю я.

Открываю глаза. Я в темной комнате, освещенной мерцающим светом свечи.

Тени сползают на меня со стен, как призраки погибших, точно ищут ответы на вопрос «почему?». Я представляю их скрипучие голоса, вопрошающие о друзьях, соседях, мужьях, женах, сыновьях, дочерях.

Я бы хотел ответить им. Хотел бы облегчить их боль. Но не могу.

Я слезаю с кровати и на цыпочках подхожу к большому окну: стекло выбито, и ветер свободно задувает в комнату.

В голове пусто, и я смотрю на темноту внизу — туда, где когда-то был мой город и мой дом, а теперь — только ужас и боль.

«Почему я жив, а ты нет?»

На черном фоне мелькают рыжие и желтые пятна пламени. Серый дым поднимается в ночное небо.

Я взбираюсь на подоконник, сажусь и свешиваю ноги. Тело тяжелое — от боли и от вины за то, что выжил.

Вдруг с порывом ветра тысячи страниц книги разлетаются по комнате, и я отмахиваюсь от них, а они будто атакуют мое лицо, царапают кожу. Я пытаюсь закричать, но мой голос беззвучен, и тогда я вижу, как страницы замедляются, замирают в воздухе и складываются в журавликов — таких, как я сделал для Кэйко.

Они машут крыльями, кружатся надо мной, но с новым порывом ветра исчезают — разлетаются по всему городу, и я остаюсь в тишине и одиночестве.

«У тебя никого больше нет, — слышу я в голове. — Ты всех подвел».

Я думаю о докторе, о том, как много у него раненых и как мало времени. Еще раз бросаю взгляд на город, где были мои надежды, моя жизнь.

— Пусть у него станет на одного меньше. Освободится время и, может, появится шанс у тех, кто этого заслуживает. Жертва ради жизни других.

Делаю последний вдох, закрываю глаза и наклоняюсь вперед. Чувствую ветер, а потом не чувствую ничего.

Тихие слова.

Робкий скрип.

Колеса — по твердому полу.

Сначала я слышу звуки.