Отвратительная семерка - Майя Яворская
Кира очутилась на большом лугу, где вдали среди молодых березок стояла церковь. За ней виднелись кресты и ограды небольшого кладбища. Вокруг царило безлюдие, не считая одного человека с этюдником немного в стороне от дороги.
Самойлова решила, что видит Кузьмича, которому лавры Шишкина поутру не давали спать спокойно. Но человек был в каком-то странном одеянии и с беретом на голове. Разглядеть лицо с такого расстояния было невозможно, так что Кира решила не подходить. Но вдруг художник оглянулся и помахал ей рукой. Это и вправду оказался Кузьмич. Самойлова, подойдя к нему, аж прыснула.
– Ну ты и вырядился… – протянула она, давясь от смеха и осматривая его со всех сторон.
– А в чем проблема?
– Что у тебя на голове?
– Берет.
– А где страусовое перо?
– Я тебе не Плантагенет.
– Кто?
– Генрих Анжуйский, один из королей Англии. Эх ты, жертва ЕГЭ, никакого кругозора. Это берет художников, а не королей. А творцы были народом бедным, на перья им денег не хватало, так носили.
– Не надо грязи! Я разносторонне развитая личность, только история не входит в круг моих интересов. – Кира сделала вид, что глубоко оскорблена такими обвинениями. – Слава Рембрандта не дает покоя? Талант на мозг давит?
– Нет, просто мне в берете думается лучше. И волосы не мешают.
Кузьмич был обладателем шикарной шевелюры, которой Кира, если признаться, отчаянно завидовала. Но ее приятель относился к своему внешнему виду исключительно наплевательски. Никто не знал, когда парень причесывался в последний раз. Скорее всего, еще в средней школе. И наверное, за него это делали родители – под угрозой отчисления сына из учебного заведения.
– И где же ты его взял? Да и куртку тоже?
– В костюмерной.
– В какой еще костюмерной?
– В нашем театре.
– В каком это «вашем»?
– Я когда-то в театре работал.
– В каком: «Современнике» или на Таганке?
– Откуда такие примитивные штампы? Любительском.
– И как он назывался?
– «Сукины дети».
– Ты о ком?
– Не о ком, а о чем. Ты спросила – я ответил. Это название театра.
– Ты серьезно?
– Почти. Хотели назвать как пьесу Филатова, но общественность взбунтовалась. Режиссер еще предлагал «Чеховщина», поскольку мы планировали ставить пьесы Антона Павловича. Но и это не прокатило. Сказали, что наводит на ассоциации с чертовщиной. Видимо, побоялись, что мы там начнем проводить сатанинские обряды.
– И как назвали в итоге?
– «У рампы».
– Фу, как пошло. Что-то из разряда «У Иваныча», «У Михалыча» или «У тети Сони». Не могли придумать что-то менее затасканное?
– Это не мы, а городская администрация. Да, название так себе, как чебуречная у вокзала. Ну а что поделаешь, кто платит, тот и заказывает музыку.
– И кем же ты там был? Актером?
– Нет. Какой из меня актер? Звукорежиссером. Суди сама.
Приятель отложил кисть и, отступив от этюдника на полшага, состроил упоительную мину и с чувством произнес:
– Кулебяка должна быть аппетитная, бесстыдная, во всей своей наготе, чтоб соблазн был. Подмигнешь на нее глазом, отрежешь этакий кусище и пальцами над ней пошевелишь вот этак, от избытка чувств. Станешь ее есть, а с нее масло, как слезы, начинка жирная, сочная, с яйцами, с потрохами, с луком…
– Погоди. Откуда это?
– Да ты что?! Не знаешь? Это «Сирена» незабвенного Антона Павловича, – сказано было с таким искренним изумлением, что хотелось ответить: «Ах, ну да. Как же я могла позабыть».
Говорил все это Кузьмич так вкусно и сопровождал монолог такими причмокиваниями, что Кира почувствовала, как неприлично заурчало в желудке.
Первый раз в жизни она пожалела об омлете. И зачем только она отдала его брату.
У Самойловой вообще сложилось впечатление, что Кузьмич над ней просто издевается. То он сидел в шанхайской тюрьме, то шел по красной дорожке в Каннах, то плавал матросом на яхте. Теперь еще, оказывается, играл в театре. Кира вообще не могла понять, как человек, не достигший еще и тридцати лет, мог успеть все это сделать. Но Кузьмич говорил так просто и убедительно, что сомневаться в его честности не приходилось. Поэтому она решила больше не задавать вопросов и попыталась сосредоточиться на живописи.
К удивлению, ее приятель рисовал совсем не милую деревенскую церквушку, перед которой стоял, что было ожидаемо, и не тонкие березки на краю леса, хотя те выглядели довольно живописно. А русалку в штормовом океане. Причем персонаж мало походил на диснеевскую милашку. Скорее на мурену: у нее были маленькие, близко посажанные, злобные глазки, бульдожья нижняя челюсть и два ряда мелких острых зубов. Тягостное впечатление усиливал серовато-зеленый цвет кожи, который больше всего напоминал вареную колбасу, забытую в отключенном холодильнике. Ганс Христиан Андерсен в гробу бы перевернулся, да и принц тоже, если бы такое увидели. Но стоило отдать должное автору, нарисовал он неплохо. Чувствовалась экспрессия. С первого взгляда было ясно, что эта русалка только что кого-то утопила. Причем, сделала это с особой жестокостью и цинизмом. А сейчас вынырнула глотнуть свежего воздуха после изнурительной работы. Отдохнуть, так сказать, от трудов тяжких.
– Я не очень поняла, зачем ты вылез на природу и рисуешь такое чудище?
– Смотрю вокруг, успокаивает.
– Представляю, что бы ты нарисовал в возбуждении, – задумчиво протянула Кира.
Кузьмич только покосился на нее, но ничего не сказал.
Откуда-то примчались Пипа с Чиком. Мокрые и все в песке.
– Здесь где-то рядом река? – догадалась Самойлова.
– Да. Только иди за церковь, там брод. Можно собак искупать.
– Они уже его нашли, судя по всему, – отмахнулась она. – Еще успею.
Ее конечно же волновал совсем другой вопрос. Тем более что Кузьмич был не в курсе. Если рядом никто не крутится и не мешает разговаривать, почему бы не рассказать? Тем более он никогда не сомневался в Кириной адекватности. Но зайти она решила издалека.
– А ты что, каждый день выходишь рисовать?
– В принципе, да. Если дождя нет.
– Ничего странного не замечал?
– Ты о чем?
– Ну вообще. В доме, на участке… Не знаю…
– Нет. Я вообще вопроса не понял.
– Понимаешь, встаю я утром, выхожу на балкон и вижу, на парковке лежит отрубленная свиная голова.
– Интересно…
– Так и я о том. Решила посмотреть поближе. Побежала одеться…
– Уважаю.
– Не поняла.
–