Отвратительная семерка - Майя Яворская

Результаты арифметических действий его явно в восторг не привели, о чем он незамедлительно сообщил шабашнику в довольно эмоциональной форме. Но тот, руководствуясь принципом «чистосердечное признание – прямой путь в тюрьму», не менее эмоционально отверг подозрения.

Завязалась жаркая дискуссия. Из-за дальности расстояния все нюансы диалога Самойловой были не слышны, но «Пи…», «Пи…» и «Я тебя посажу» сомнений не оставляли.

Музалевский очень расстроился. Никакие этюды Листа по каприсам Паганини не могли перекрыть этих воплей.

Жестикуляция становилась все энергичней, а голоса громче. Рабочий мотал головой, как измученная мухами лошадь, и разводил руками, всячески отрицая свою причастность к происшедшему.

Из-за шума на балкон выглянул Антон Платонович. Несмотря на ранний час, Ратай выглядел безупречно. Самойлова всегда завидовала подобной способности некоторых людей. Они в любых обстоятельствах и в любое время дня и ночи выглядели так, будто к выходу из дома готовились минимум за час.

Кира же по утрам сама себе напоминала сову, которую всю ночь терзали кошмары. Глядя на Ратая, она не удержалась и сделала комплимент:

– Как же на вас приятно смотреть!

– Благодарю. Но хотелось бы уточнить, что вы имеете в виду? – решил уточнить польщенный хозяин.

– Вы, Антон Платонович, по утрам так свежи и подтянуты, что можно только позавидовать. Мне, например, чтобы прийти в чувства, надо не меньше часа.

– Открою страшную тайну: мне еще больше. Просто я встал давно. Уже побегал и принял душ.

– Вы бегаете?

– А почему это так вас удивляет?

– Простите, не хотела вас обидеть. Это скорее легкий укол зависти. Никак не могу себя заставить.

– Эх, я бы тоже предпочел провести утренние часы, нежась в постели. Но приходится держать себя в форме. И с каждым годом задача становится все труднее. Одного бега уже становится мало, в прошлом году пришлось приобрести пару тренажеров.

Кира уже открыла рот, чтобы поделиться впечатлениями от посещения фитнес-клуба, как с соседнего участка раздался истошный вопль.

– Что за крик в такую рань? – безмятежно поинтересовался хозяин, облокотившись на перила и излучая благодушие.

– Насколько я поняла эту пантомиму, вашему соседу привезли доски, но, как только он расплатился, их тут же украли.

– Все?

– Нет, только часть.

– Сам виноват, ворота надо запирать. То, что плохо лежит, у нас здесь долго не залеживается. Народ такой. На прошлой неделе у одного соседа ночью чугунную ванну со двора унесли. А машины никто не видел и не слышал. Значит, тащили на руках. Представляете, такую тяжесть на руках нести, тем более быстро, тихо и в темноте?

– Не представляю. Я даже не знаю, сколько весит чугунная ванна. Но здесь история другая: украли те же, что и привезли.

– Вот это мило. И как им все удалось? Ведь Музалевский-то, насколько я понимаю, был дома.

– Под забором по одной доске просовывали, пока хозяин не видел.

– Отчаянные ребята, – похоже, Антон Платонович искренне веселился. – И Муза их в итоге застукал?

– Не совсем. Один из рабочих увидел, что я за ними наблюдаю, и быстро уехал. А потом вышел ваш сосед и заметил, что досок стало меньше. Решил пересчитать и недосчитался. Вот теперь со двора не выпускает второго шабашника и полицией грозится.

– Не дачный поселок, а именины сердца! – восхитился хозяин. – Сколько лет живу, не перестаю удивляться. На ходу подметки режут.

В это время к участку соседа подошла молодая женщина с большой спортивной сумкой через плечо. Она прислушалась к крикам. Потом начала открывать калитку своим ключом.

Лязганье замка услышал рабочий. Он тут же оттолкнул хозяина и с такой скоростью кинулся в сторону распахнувшейся двери, что чуть не сшиб свою «спасительницу». Затем, вылетев наружу, пустился со всех ног в направлении въездных ворот поселка. Проделал это он настолько быстро, что ни Музалевский, ни молодая женщина не успели его задержать и только молча смотрели в сторону удаляющегося силуэта.

В этом момент из-за поворота показалась старушка с вилами под мышкой и собакой на поводке. Первой на нее среагировала женщина с сумкой. Она слегка пихнула локтем Музу, чтобы тот отступил внутрь участка. Тот сделал шаг назад, следом за ним на участок зашла и женщина, после чего калитка с грохотом захлопнулась.

– Ну вот шоу и закончилось, – констатировал Антон Платонович, зябко поеживаясь на утреннем ветерке. – Теперь, скорее всего, будет другое, но не прямо сейчас. Мы успеем перекусить. Пойдемте вниз, я накормлю вас завтраком и сварю отменный кофе.

Хозяин и гостья спустились на первый этаж. За ними семенила Пипа, таща с собой лису, которая пищала на разные лады. Чтобы собака не доставала никого своими страданиями, Самойлова выставила ее на улицу. Чик продолжал храпеть в комнате наверху так, что его было слышно даже из кухни.

– Наверное, стоит разбудить остальных? – предложила Кира.

– Не стоит. Пусть Кирилл выспится на свежем воздухе. А Кузьмич, думаю, давно уже ушел.

– Куда?

– На пленэр.

– Хм, что-то новенькое. У Кузьмича проявилась тяга к живописи?

– Кира, почему вас это удивляет?

– Он уверял, что ничего в живописи не смыслит. Даже картину мне подарил Banksy, поскольку имя автора созвучно с названием сайта Artsy, на котором та продавалась. Других критериев отбора у него нет. По-моему, и имя такого раньше никогда не слышал.

– Он вас дурачил, – усмехнулся Антон Платонович. – Я Кузьмича знаю дольше вашего и с уверенностью могу сказать, что он полон тайн и сюрпризов. Вы еще в этом убедитесь.

Самойлова неуверенно пожала плечами. Спорить не имело смысла. После того как она узнала, что приятель три дня провел в шанхайской тюрьме, шел по красной дорожке на Каннском кинофестивале, плавал матросом на частной яхте, Кира готова была поверить любой истории[1].

– А про какое другое шоу вы говорили?

– Когда?

– Когда мы стояли на балконе. Про вашего соседа.

– Ах это. Дочь к нему приехала. Он с ней не особо ладит. Да и с сыном, собственно, тоже. Стычки у них происходят постоянно, причем довольно бурные. Так что, возможно, мы станем с вами очевидцами еще одного представления.

Хозяин занял исходное положение у плиты, собираясь накормить девушку омлетом. Сказать, что она с детства терпеть не могла это блюдо, у Киры не хватило окаянства. И она покорно опустилась на