Новый человек-невидимка - Джон Диксон Карр

– Вы еще не знаете, что они обо мне говорят! Они говорят, что… – Голос Пам дрогнул, и она перешла на шепот.

– Ты полагаешь, что я этого не знал? – произнес Г. М. – Послушай, куколка! Единственная причина, по которой я тебя сейчас оставлю, в том, что мне нужно спуститься вниз и… – Тут и сам Г. М. понизил голос до неразборчивого шепота.

Некоторое время в гостиной ничего не было слышно, а потом раздался возглас Пам:

– Правда?!

– Конечно правда. Если хочешь услышать кое-что интересненькое, держи ухо востро.

– Честно говоря, мне… мне теперь просто не уснуть!

– Ну конечно не уснуть! – прогромыхал Г. М., будто сама мысль о том, что кто-то может спать, была чудовищна. – С чего бы тебе спать? Давай-ка поглядим, что у нас тут есть на книжной полке. Да уж, от такого чтива со скуки помрешь… Хотя постой-ка! Эта книжица, должно быть, оказалась тут по ошибке. Называется «Монастырь и домашний очаг»[61].

– Я… я видела ее. Но название, по-моему, ужасно скучное.

– И я так думал, пока не прочитал парочку глав. Разве тебе не нравятся сражения на мечах, охота с борзыми, ограбления провинциальных постоялых дворов и прочие старомодные прелести?

– Именно такое мне и нравится!

– Тогда бери книгу и читай. А мне пора. Кстати, там есть один интереснейший персонаж, который только и знает, что кричать всем подряд: «Мужайтесь! Le diable est mort!» Ты, естественно, знаешь, что это значит?

– Мужайтесь! – рассмеялась Пам. – Дьявол мертв!

– Это точно, куколка, – сказал Г. М. – Завтра я вернусь с роликами и книгами, которые смогу раздобыть для тебя.

Устланные ковровой дорожкой ступеньки скрипнули под тяжестью шагов.

– Доктор Мерривейл, – тихонько окликнула его Пам.

– Да, куколка?

Из голоса девочки улетучилась всякая нарочитость.

– По-моему, вы… вы…

– Ну?

– По-моему, вы похожи на рыцаря в латах, – промолвила Пам и расплакалась.

Это поразительное сравнение, которое бы и в голову не пришло жене Г. М. или его матери, когда он был ребенком, заставило его на секунду остановиться. Если бы что-то подобное прозвучало в одном из клубов, членом которых он являлся, Г. М. не осмелился бы туда войти еще года два. И все же старый греховодник был настолько тронут, что, притворяя дверь, изрек слова столь же удивительные:

– Хотел бы я так думать, моя куколка.

Г. М. медленно спустился по лестнице. Стелла Лэйси, в глазах которой теперь стояли слезы совсем иного рода, распростерла объятия ему навстречу.

– Полно вам, мадам! – смущенно произнес Г. М. – С вашей дочерью все в порядке. Никаких анонимок она не писала. Вам бы это сказал любой деревенский врач.

– Сэр Генри, я… я…

– Однако я так понимаю, вы не успокоитесь, пока я не предъявлю вам очевидные доказательства. Что ж, это справедливо. Но сначала позвольте мне обменяться парой слов с нашим естествоиспытателем.

Чувства, которые обуревали топтавшегося на коврике перед камином доктора Шмидта, не поддавались описанию. Его лицо приобрело пунцовый оттенок, будто у него резко подскочило давление, и вместе с тем он трясся всем телом, словно его мучил приступ малярии.

Г. М. вразвалку приблизился к нему, и тут у доктора прорезался голос:

– Ни разу в жизни я не сталкивался с подобного рода нарушениями медицинской этики! Вы назвали меня доктором… – Шмидт осекся. Г. М. наградил его таким количеством эпитетов, что доктор не смог с ходу вспомнить хотя бы один из них, а только продолжал трястись от гнева. – Весь медицинский мир об этом узнает!

Прищурившись, Г. М. процедил:

– Сомневаюсь.

– Вы оскорбили мою профессию!

– О нет! Не профессию, а только вас, потому что вы профнепригодны…Сядьте же.

– Я оскорблен… даже слишком!

– Вы запороли это дело так же… – Г. М. с долю секунды помолчал, – как и другое дело. Сядьте, говорю я вам!

Доктор Шмидт бросил на него подозрительный взгляд и опустился на стул с изогнутыми ножками.

– Скажите мне, доктор, – напирал Г. М., – вы сами-то читали анонимки, которые получили?

– Сколько раз я должен повторять? Я не имею отношения к политике. Я не национал-социалист!

– Полегче, полегче! – В голосе Г. М. прозвучало удивление. – Я и не говорил, что вы национал-социалист. Но даже будь вы им, какая разница? Ведь между нашими странами теплые, дружеские отношения, разве нет?

– Да! – выпалил доктор Шмидт, и кровь отлила у него от лица. – Да-да! Конечно!

– Ну тогда…

– Ну да! В общем, я забыл.

– Какой курьез! – сказал Г. М., роясь во внутреннем кармане пиджака. – Сегодня днем мы с инспектором Гарликом пересмотрели целую корзину этих писем. Я по своей вечной рассеянности сунул одно из них себе в карман – и это оказалось письмо, адресованное вам. Вот, возьмите и прочтите вслух пару строчек.

Из-за толстых стекол очков тот смерил его настороженным взглядом, но Г. М. оставался бесстрастным.

– В разговорном английском вы нет-нет да и допустите ошибку, сынок. Однако, по моим сведениям, ваш письменный английский безупречен.

– Ха-ха, что вы, что вы! Ну да ладно! – Доктор Шмидт взял письмо. – Откуда мне начать?

– С самого начала, будьте добры.

– «Дорогой доктор Шмидт, – стал читать достопочтенный врач, держась за стул, поскольку его рука все еще подрагивала, – в продолжение темы, затронутой в моем последнем письме, полагаю, что в сложившейся ситуации мне необходимо внимательнее взглянуть на Ваш профессиональный путь. Признаться…» Тьфу! Эти нападки необоснованны! К чему вы ведете?

Г. М. тяжело двинулся к столу в центре гостиной и положил на него колоду карт, которую взял оттуда ранее. Затем он взял переплетенную в плотную серую бумагу книжицу со стихами Пам Лэйси и раскрыл ее на третьей странице, где был стишок про пастушку.

И тут воздушный шарик его терпения лопнул.

– Вы болван! – проревел сэр Генри Мерривейл, впихнув стихи в руку доктора. – Прочтите это! А когда прочтете, вспомните, что первый долг врача – обращать внимание на мелочи и руководствоваться здравым смыслом. О чем я? О том, что в нескольких строчках этого стишка я насчитал пять орфографических ошибок. Да и грамматика там хромает. Однако Пам старалась, как могла. Так неужели у вас хватит глупости беззастенчиво заявлять, что эти стихи и анонимки написаны одним и тем же человеком?

Доктор Шмидт опустил взгляд на стишок. Потом перевел его на письмо, что держал в той же руке. Наконец, облизнув губы, врач посмотрел на Г. М.

– Насчет грамматики уж помолчали бы! – усмехнулся он.

Лапа Г. М. плавно потянулась к его горлу, однако застыла в воздухе, словно сэр Генри оттягивал удовольствие.

– Скажу тебе одну вещь, сынок, – мягко произнес он. – Я из того поколения, которое, может, и нелитературно выражается, но зато у него есть другие заслуги, о которых тебе, колбасник, невдомек.

Забрав у доктора Шмидта письмо и книжицу Пам, Г. М. вернулся к столу и положил их обратно.

– А