Новый человек-невидимка - Джон Диксон Карр
Стелла ответила очень тихо:
– Пожалуйста, не упоминайте Гордона Уэста.
– Это почему? – поинтересовался Г. М. – Он вам не нравится?
– Нравится. Вероятно, даже слишком. – Стелла помолчала. – Вот поэтому, зная теперь, что Пам тут ни при чем, я могу утверждать, что только женщина могла написать эти письма.
– Почему же?
– Потому что только женщина могла бы догадаться… Я ведь так тщательно все скрывала.
– То есть вы получили не одно письмо? И они все касались Уэста?
По гостиной пробежала какая-то зловещая тень, скользнула по обнаженной натуре с красным глазом и цилиндрической фигуре с ручкой и крылом.
– Да, касались, – тихо ответила Стелла. – Но я солгала – не хотела, чтобы меня донимали расспросами и смаковали подробности. Хотя это еще не самое ужасное, – продолжала Стелла тоном, в котором все отчетливее звучало самоуничижение. – Репутация у меня была здесь изначально довольно сомнительная. Мужчинам я нравлюсь, а женщины меня либо просто терпят, либо питают ко мне открытую неприязнь. Возможно, у них не в фаворе вдовы. Но позвольте спросить… – Стелла повысила голос, и Г. М. жестом велел ей говорить тише. – Когда я хоть с кем-то делилась своими переживаниями? Я доверилась только вам и только сейчас. Никто ничего не знает. Мне нравится кокетничать, да, не без этого. Но меня-то сравнивают с какой-то… Мессалиной[62] или говорят, что я недостаточно темпераментна, чтобы вызвать у кого-то интерес. А я ни то ни другое. Я обычная женщина, которой не чужды эмоции и влечения, как и всем нам.
– Тсс! Потише!
– После первого июля, когда стали приходить письма… В общем, я сама во всем виновата. Когда человек несчастлив – по крайней мере, в моем случае это так, – он становится просто невыносимым и говорит всякие отвратительные вещи, сам не понимая, что болтает. Сказать вам одну вещь, сэр Генри?
– Обязательно.
– Если Марион Тайлер меня ненавидит, я ее не виню. И к Джоан Бэйли у меня претензий нет. Я не понравилась ей с первого дня. Но как бы мне хотелось быть похожей на Джоан! Цельной натурой, которая ни о чем не задумывается, кроме… любви, и не трусит.
Г. М. покачал головой:
– О дорогуша! Она совсем не такая. Вчера вечером случился один эпизод, и эта девица была так напугана, что чуть дара речи не лишилась. Однако она только стиснула зубы и старалась не подавать виду, потому что этого от нее ждали окружающие мужчины.
– Разве не все мы так себя ведем? – философски заметила Стелла и вздохнула. – Что касается Джоан и Гор… Впрочем, не важно! Откровенно говоря, я не поверила, что анонимки писала Пам. Откуда ей было раздобыть пишущую машинку? Да она ею и пользоваться не умеет, насколько я знаю.
– Ага! Здравый смысл все-таки просыпается.
– Я так доверяла доктору Шмидту, думала, он такой же, как и врачи ВВС. Когда он сказал, что Пам писала эти письма и что в последней строчке этой «Шансонетки» явно прослеживаются признаки психического расстройства – ну, этот пассаж про змей и смерть… А вы тоже не сразу отреагировали!
– Какое, к черту, психическое расстройство? – прорычал Г. М. – Господи! Вы что же, действительно никогда не сталкивались с подобными виршами? Одно время они были весьма популярны. Начинаются со всяких слащавостей – любовь-морковь, розовый туман и прочая ересь, а в конце автор посылает предмет своей страсти по известному адресу.
– Ну конечно! Это…
– Людям нравилось – стишки складные, а неожиданная концовка их особенно будоражила, и в первую очередь молоденьких девиц. Вот они в силу своих способностей и подражали этому стилю. Пам не стала исключением.
– Неужели это правда?
– Правда ли это! Пам сказала, что до телячьих нежностей ей дела нет, хотя парнишка по имени Гарри Голдфиш не так и плох. Однако водиться с компанией Томми Уайатта ей не разрешалось – дескать, эти бесенята даже в церковном хоре не поют. – Г. М. нахмурился. – Поэтому я рассказал ей о своем дяде – гадине по имени Джордж Байрон Мерривейл – и о том, как он пытался заставить меня петь в хоре, но я быстренько поставил его на место.
– Ах, но я-то какая невежда!.. – запричитала Стелла. – А до свадьбы с Дарвином я пела… в хоре.
Сэр Генри Мерривейл изумленно воскликнул:
– Ну да, конечно! Не зря мне показалось, что где-то я вас уже видел. И это было связано с чем-то возвышенным… Это ведь вы стояли в первом ряду с краю в «Блеске Вераданы» в постановке двадцать четвертого года?
– Родители Дарвина…
– Послушайте, – многозначительно изрек Г. М., – вы знаете, какими способностями должна обладать девушка, чтобы быть хористкой в ревю Чалмерса? – Напустив на себя скромности, он добавил: – Кстати, моя жена пела в том же спектакле в тринадцатом году.
– Ваша жена?
– Ну да, – снисходительно подтвердил Г. М. – Конечно, Клемми на много лет моложе меня. Она миниатюрная блондинка и всегда поддерживала себя в форме. Даже теперь от нее глаз не отвести. Видите ли, Клемми…
– Клемми?
– Моя жена. Вообще-то, ее зовут Клементина, как в той песенке[63]. – Изобразив на лице отрешенность, Г. М. ударил по струнам воображаемого банджо. – Но теперь мы видимся нечасто, – уныло добавил он. – Большую часть времени Клемми проводит на юге Франции.
– Простите! – В серых глазах Стеллы появилась озабоченность. – Несчастливый брак?
– Несчастливый? – воскликнул Г. М. – Да бог с вами! В том-то и дело, наш брак чересчур счастливый.
– Но чересчур счастливых браков ведь не существует! Если бы…
– Послушайте меня! – сурово сказал Г. М. – Объясню вам, что к чему. Клемми на юге Франции становится скучно, и она присылает мне телеграмму, дескать, «дорогой, вылетаю». И вот мы идем в «Айви», или в «Клариджиз», или в «Савой Гриль», – тон Г. М. был по-прежнему строгим, – и начинаем с четырех или пяти двойных виски. Понимаете, к чему я?
– О да! Мы с мужем… – Стелла осеклась.
– И где-то на шестом виски, когда нам обоим кажется, что нас встречают с духовым оркестром у ворот рая, Клемми вдруг о чем-то задумывается и говорит: «Генри, у меня чудесная идея. Как насчет того, чтобы посадить чучела полицейских на все дымоходы Скотленд-Ярда? И сделать это средь бела дня, но чтобы ни одна живая душа нас не заметила?» Разгоряченный виски, я отвечаю: «Клемми, здорово придумано. Дай мне пару минут поразмыслить, как это можно провернуть». И мы это действительно проворачиваем. А один раз мы… Но что я хочу сказать, – Г. М. со значением поднял палец вверх, будто произносил Нагорную проповедь, – постоянно ведь не будешь устраивать такие фокусы? Я свое достоинство не в подворотне нашел.
Стелла взглянула на него как-то странно.
– Боже! – воскликнула она. – Уж