Новый человек-невидимка - Джон Диксон Карр

– Благодарю вас, – отозвалась Стелла. – Вчера вечером я спросила у вас… нет, у полковника… впрочем, не важно! Я спросила, видели ли вы ее стихи. Она так старалась, несколько раз переделывала, чтобы получилась симпатичная книжка. Она ее даже сама переплела. Взгляните!

Стелла поднялась и, тяжело ступая, приблизилась к книжному шкафу. Она часто моргала, чтобы сдержать слезы, но они неукротимо лились у нее из глаз. Наверху стопки книг лежала переплетенная в плотную серую бумагу книжица, на обложке которой было аккуратно выведено печатными буквами: «Памела Лэйси». Взяв ее, Стелла сказала:

– Вот, сэр Генри. Пожалуйста, прочтите третье стихотворение… вернее, стишок… из этой брошюрки. Доктор Шмидт пометил его.

– Ach, so![58] – просиял доктор и скрестил руки.

– Я должна пояснить, – продолжала Стелла, – что Пам понравилась одна французская песенка. В первом куплете есть такие слова: «Дождик капает, пастушка, собирай своих овец». В песне поется про Марию-Антуанетту и ее фрейлин, которые играли в пастушек и молочниц в Версале.

– Полагаю, мне понятно, о чем вы толкуете, мадам.

Г. М. взял самодельную книжицу и открыл ее на третьей странице. Строчки были выведены аккуратно и разборчиво, но почерк выдавал детскую руку. Под заголовком «Шанса́ньетка» было написано следующее:

Захлопнув брошюрку, Г. М. положил ее на стол. В повисшей тишине он флегматично изрек:

– Так-так.

Стелла Лэйси больше не могла себя сдерживать.

– Сэр Генри! – вскричала она. – Доктор Шмидт говорит, что это Пам написала все эти анонимки!

Обстановка гостиной, казалось, стала выглядеть еще более гротескной и зловещей. Г. М. не шелохнулся и не проронил ни слова.

– Вы понимаете? – со слезами в голосе спросила Стелла.

– Ах! – воскликнул доктор Шмидт, сопроводив междометие выразительным жестом. – Согласитесь, что это очень нездорово. И вы обратили внимание на червоточину, что есть в последней строке?

– Эта… книга… – пробормотала Стелла и, снова устремившись к шкафу неверным шагом, достала из него книгу в синем переплете, которая сразу открылась на нужной странице.

– Так оно и есть! – тихо сказал доктор Шмидт, поджимая губы. Взмахнув рукой, он скромно улыбнулся. – Есть один похожий случай. Я все-таки предупредил миссис Лэйси, что это может произойти, еще до того, как она получила анонимку. Так что, дорогая леди, вам следовало бы сохранять спокойствие. – Очки в золотой оправе сверкнули, и доктор Шмидт обратился к Г. М.: – Так ведь?

И снова Г. М. не шелохнулся и не проронил ни слова. Кто-то из его друзей однажды заметил, что в такие минуты он похож на бортовое орудие линкора, которое медленно разворачивается в сторону цели. И чтобы произвести такое впечатление, Г. М. было достаточно неподвижно стоять и помалкивать.

– Этот похожий случай, – продолжил доктор Шмидт, расхаживая взад-вперед перед камином, – касается девочки по имени Мари де Морелл, из Сомюра во Франции. (Какой декаданс!) А книга герра Ирвинга, – его очки блеснули, – это точный отчет о произошедшем. В Германии, правда, книга не издавалась. Перед нами девочка из отличной семьи: миловидная, скромная, послушная, благочестивая. В общем, образцовая. И вот эта самая девочка писала анонимки, непристойные и оскорбительные, которые отчасти разрушили ее семью, довели до смерти одного молодого офицера и стали причиной краха другого. И только много лет спустя выяснилось, кто автор этих пасквилей. Нельзя допустить, чтобы это продолжалось так же долго и здесь! Я очень опасаюсь, что по складу ума Пам похожа на Мари де Морелл.

Книга выпала из рук у Стеллы, и по ее щекам покатились слезы.

– Сэр Генри, – взмолилась она, – неужели это правда? Бога ради, помогите нам!

Доктор Шмидт продолжал вышагивать, размахивая своими пухлыми руками.

– У юной Пам, – изрек он, – очередной приступ. Но мы можем ее излечить! Лекарствами? Нет! Я должен проникнуть в ее разум. Она не понимает, что творит? Ей четырнадцать лет – и она понимает достаточно, чтобы писать непристойным языком. А то, чего она не понимает, я намерен ей объяснить. Да, да, да!

Доктор Шмидт остановился. Развернувшись, он запрокинул голову и поднял вверх указующий перст, словно проповедник.

– Я использую психоанализ! – возвестил он.

Переваливаясь с боку на бок, сэр Генри Мерривейл вплотную приблизился к доктору.

– Если вы используете психоанализ, – проговорил он, не повышая голоса, – то получите по башке. Понятно вам?

Стелла Лэйси, заламывавшая руки на софе, резко подняла глаза. Наступила пауза, во время которой доктор Шмидт в изумлении смотрел на Г. М.:

– Я квалифицированный психоаналитик!

– Ага. Ну и что?

– Три года я учился в Вене и получил диплом. У меня есть лицензия практикующего врача от Британской медицинской ассоциации. Я не… – Доктор Шмидт осекся, и в его глазах застыло выражение ужаса. В полном ошеломлении он произнес: – Вы не верите в психоанализ?

– Это зависит от того, кто его практикует, сынок. – Г. М. обратился к Стелле: – Где ваша дочь, мадам?

– Запрещаю! – взвился доктор Шмидт. – Я не созывал консилиума!

Грузная фигура Г. М. развернулась в его сторону.

– Хотите, чтобы консилиум созвала полиция? – спросил Г. М.

Доктора Шмидта пробил пот.

– Я не понимаю!

– Поберегите голову, сынок, – тихо, но грозно сказал Г. М. – Просто поберегите голову… Так где, говорите, Пам, миссис Лэйси?

– На втором этаже, дверь сразу возле лестницы. Она там! Мы уложили Пам в постель, но оставили гореть свет. Сэр Генри! Вы действительно думаете…

– Не волнуйтесь, мадам, – перебил ее Г. М., – доверьтесь старику.

Поднявшись по покрытой ковровой дорожкой лестнице, он постучал. Из-за двери раздался испуганный голос Пам, которая спросила, кто там. Что ей ответил Г. М. – Стелла и доктор Шмидт не расслышали, до них донесся лишь звук открываемой двери. Потом дверь захлопнулась.

Они стали ждать.

Казалось, прошел целый час, потом другой, а потом третий.

Доктор Иоганн Шиллер Шмидт искренне возмутился бы, если бы кто-то сказал, что ему свойственно все чрезмерно драматизировать. Он мерил комнату шагами, воздевая руки к небу и бормоча себе под нос то ли клятвы, то ли проклятия, будто герой из какой-нибудь оперы Вагнера.

Что касается профессиональной чести, то тут тевтонец не лукавил: он был действительно глубоко озабочен состоянием Пам, доверял своим методам и опасался, что сэр Генри, этот «тупица», сведет к нулю все его старания. Не стесняясь бранных слов, он предрекал, что Г. М. напугает ее еще больше, и провозглашал, что он – доктор Шмидт – ответственности за последствия не несет и умывает руки.

Стелла Лэйси,