Еще 11 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
Я догадалась, что сейчас он позовёт меня с собой. Меня, мою дочь Наташу, собаку Филю. И не просто позовёт, а представит вполне реалистичный план – где мы будем жить, что скажем Бестужеву и Арише, с чего начнём налаживание отношений и прочее.
Впервые я в полной мере осознала, как огромна наша с Митей любовь. Какая. Она. Большая.
И какая я для неё, к сожалению, маленькая.
Она мне велика, увы. Велика безнадёжно. Не смогу я принять этот щедрый дар. Я ссохлась, скукожилась, сжалась. Слишком давно сижу у реактора. Слишком тщательно прислушиваюсь к волчку. Слишком мало сплю.
Я представила лицо Бестужева, который понимает: ему ничего не показалось. Лицо Ариши, которая узнаёт о том, что сынка Алёшеньку обидели и предали. А у Наташи теперь вместо папы будет не-папа. А мы с Филей больше не пойдём гулять в парк Фили. Нашими знакомыми маршрутами – не пойдём. Это, последнее, отчего-то виделось самым невыносимым…
Куда я от них денусь.
Мою скрюченную высохшую душонку держало только привычное, только рутина. Сил для того, чтобы начинать что-то новое, пусть шестнадцать раз любимое, не было. Поэтому пришлось закончить нашу с Митей историю.
Организм избрал самый простой и понятный для этого способ: отключился.
Я не дала Мите сказать. Уронила голову на его плечо и уснула.
Во сне видела Наташу, она смеялась, и Филю, он бежал к реке. Сквозь туман чувствовала, как меня гладят по волосам. Слышала: «моя родная», «моя девочка», «моя радость». И сама проваливалась в радость – лёгкую, мягкую, прохладную, будто перина из облаков.
У МЕНЯ БЫЛА ЛЮБОВЬ. Большая, настоящая. Может, не вовремя, может, на вырост, но – была. Могла не быть, а была, ясно? Говорят, не всем так везёт.
Проспала я долго, целую минуту. Проснулась отдохнувшей.
Обняла Митю. Сказала ему…
Взяла Филю, отвела домой. И стала ждать, когда из Серпухова вернётся моя семья.
Радость шестнадцатая
1637
У Аркадия Аверченко есть рассказ «Блины Доди». Мой любимый. Он о том, как пятилетнего мальчика по имени Додя обидели блины. О детском и потому самом искреннем, самом болезненном разочаровании. Дело было так. Мама сказала Доде: «Завтра у нас будут блины». Он обрадовался и стал очень сильно их ждать. Что это такое, не знал, но звучало-то восхитительно. А потом оказалось, блины – круглые, из теста, со сметаной, да ещё и несладкие. Додя расплакался прямо при гостях, и мамины взрослые доводы (давай обрежу, будут четырёхугольные; конечно, тестяные, не бумажные же; можно без сметаны; ну давай сахаром посыплю) не могли восстановить его душевный покой. Мечта разбилась, за волшебным таинственным словом скрывался обидный пшик, и никаким сахаром эту пилюлю было не подсластить. «Додя разочаровался в блинах, как разочаровывается взрослый человек в жизни», – объяснял читателю Аверченко.
У меня тоже были такие блины. Назывались – Ленинград.
Весной 1990 года мама сказала, что летом мы с ней поедем в город Ленинград. На целую неделю. Мне было девять с половиной, бабушка ещё не умерла, Ангелина ещё не родилась, Зоя Ловягина ещё не заявила о себе во весь голос. В общем, ожидания от жизни у меня были довольно высокими, степень неудовлетворённости ею – низкой. К тому же очень я любила слово «Ленинград». Такое красивое! Ле-нин-град. Как будто вальсируешь в большом белом зале или, навальсировавшись, бежишь по белой же, украшенной цветами лестнице, готовая в любой момент продуманно обронить хрустальную туфельку. С Лениным, кстати, город отчего-то не ассоциировался – притом что в 1990 году Владимира Ильича ещё почитали и считали добрым дедушкой, другом всех детей. Зато Ленинград ассоциировался с Маршаком и «человеком рассеянным с улицы Бассейной».
Как меня смешили приключения Рассеянного (поначалу думала, это фамилия), его «вместо валенок перчатки натянул себе на пятки», и «вагоноуважаемым глубокоуважатым», и особенно – «Это что за остановка? Бологое иль Поповка?» (я слышала экзотичное «Бологое? Иль-Поповка?»)! «А с платформы говорят: это город Ленинград!» – читали мы с бабушкой по ролям и обе хохотали…
В тот год я сильно ждала летних каникул, хотя обычно к школе относилась ровно-положительно. Город Ленинград! Настоящий! С улицей Бассейной (там, наверно, вместо тротуара дорожки, как в настоящем бассейне, а вместо скамеек – тумбы с номерами, всё торжественно голубое, и вкусно пахнет хлоркой). О других достопримечательностях Северной столицы я тоже слышала. Например, там мосты разводятся ночью, а днём опять женятся. Реки не такие, как в Туле река Упа, надёжно скрытая мусором под Зареченским не разводящимся мостом, а широкие и блестящие. Вместо троллейбуса можно кататься на кораблике. А Зимний дворец разрешают штурмовать даже летом, потому что он называется Эрмитаж (ещё одно великолепное слово). Помимо прочего, в Ленинград мы отправимся как раз на поезде, так что Бологое с Иль-Поповкой проезжать будем непременно. Было чего ждать, согласитесь.
И я ждала.
Первым камешком в ботинке больших ожиданий стало известие о том, что вместе с нами в город Ленинград поедут мамина подруга тётя Рая и её сын, неизвестный мне Радик.
Знаете эту безрадостную фразу из детства: «Иди поиграй пока с мальчиком»? Произносится, когда взрослым людям, знакомым между собой, хочется обсудить что-то интересное, а тебе предоставляется право, стесняясь, тоскуя и не зная, куда себя деть, тусоваться с каким-то чужим человеком на том лишь основании, что вы примерно одного возраста.
Мальчик Радик, впрочем, при ближайшем рассмотрении оказался вполне милым – воспитанным и неглупым. А вот Ленинград…
Хороших воспоминаний о той поездке ровно два. Первое: мы с Радиком стоим под какой-то колонной и едим жёлтое мороженое. Колонна – часть Казанского собора (выяснено позже). Мороженое – эскимо в жёлтой глазури, такого в Туле не продавали (выяснено сразу же). Второе воспоминание: Радик находит в гостиничном телевизоре порноканал. Ну ладно, не совсем порно, может, и не совсем канал, просто эротический фильм. Для нас обоих это открытие, окно в неведомый мир. Мы сидим у этого окна, распахнув глаза, и не знаем, как реагировать – а потому на всякий случай сразу
Ознакомительная версия. Доступно 18 из 90 стр.