История и философия монергизма. Том 1. - Евгений Александрович Жуков
Центральной темой раннего богословия Илария становится абсолютная неспособность человека достичь праведности собственными усилиями. В «Комментарии на Евангелие от Матфея» он неоднократно подчёркивает, что спасение приходит исключительно через веру, без дел закона. Комментируя исцеление расслабленного, Иларий замечает: «Книжников смущало, что грех отпущен человеком, и отпущено Им то, что закон разрешить не мог; ибо одна вера оправдывает» (Комментарий на Евангелие от Матфея. 8. 6[107]). Закон Моисеев выполнил подготовительную функцию, указывая на необходимость веры, но превратился в препятствие, когда стал рассматриваться как самодостаточный путь к праведности.
Иларий первым в христианской литературе эксплицитно формулирует принцип sola fide: «Потому что одна вера оправдывает… мытари и блудницы будут первыми в царстве небесном» (Комментарий на Евангелие от Матфея. 21. 15[108]). Эта формула возникает не как полемический лозунг, но как естественный вывод из толкования евангельских текстов через призму богословия апостола Павла. Притча о работниках виноградника служит для Илария иллюстрацией безусловности Божественного дара: нанятые в одиннадцатый час получают ту же плату, что и трудившиеся весь день, поскольку «Бог даром даровал всем Свою благодать через оправдание верой» (Комментарий на Евангелие от Матфея. 20. 7[109]).
Спасение описывается как совершенный дар (perfectum donum), дарованный без заслуг: «Дело нашего спасения не в жертве, но в милости, и с прекращением Закона мы спасаемся благостью Божией» (Комментарий на Евангелие от Матфея. 12. 5[110]). Те, кто не имеет никаких достижений перед Богом, оказываются в привилегированном положении, ибо готовы осознать, что «спасение полностью от веры» (Комментарий на Евангелие от Матфея. 11. 10[111]). Мытари и грешники, остающиеся и пребывающие в состоянии своих грехов, именно своей беспомощностью подготовлены к принятию незаслуженного дара (Комментарий на Евангелие от Матфея. 21. 14[112]).
Однако у Илария отсутствует августиновская теория предопределения и непреодолимой благодати. Человеческая природа повреждена, но не мертва. В Толкованиях на псалмы Иларий развивает мысль о врождённой склонности ко злу, не отрицая при этом фундаментальной способности человека откликнуться на призыв Евангелия. Давид молился: «Удали от меня путь неправды» (Пс. 118:29), но от самой неправды он был свободен, нуждаясь лишь в ограждении от склонности, присущей его телесной природе. Это указывает на то, что безгрешная жизнь представляет собой теоретическую возможность, хотя и редчайшее исключение на практике.
Общая тенденция мысли Илария определяется высоким достоинством человека, воспринятым от великих александрийцев. Свобода воли не уничтожена падением, хотя и ослаблена. Благодать необходима, но не непреодолима. Человек призван свободно откликнуться на дар спасения. Добрые дела не основание оправдания, но необходимый плод веры: «Плод добрых дел должен содержаться в сознании веры» (Комментарий на Евангелие от Матфея. 4. 28[113]).
Различие между иудеями и язычниками в домостроительстве спасения объясняется не Божественным предопределением, но различным отношением к закону. Иудеи, полагаясь на дела закона, потеряли то, что имели от закона. Язычники же, не имея заслуг, оказались готовы принять чистый дар благодати. Однако это не делает положение иудеев безнадёжным. Подобно апостолу Павлу в Послании к Римлянам, Иларий сохраняет эсхатологическую перспективу спасения Израиля: «Через Илию другие уверуют и будут оправданы верой» (Комментарий на Евангелие от Матфея. 26. 5[114]).
Христологическое измерение сотериологии занимает у Илария центральное место. Безгрешность Христа объясняется не только Его божественностью, но и особым характером Его человеческого рождения. Происхождение Христа отличалось от происхождения всех прочих людей, поскольку Он родился от Девы; потому Он не унаследовал греха от Адама. Этот довод, присутствовавший у Оригена, получает у Илария новое звучание в контексте учения о «грехах происхождения».
Необходимость возрождения следует из учения о всеобщей виновности. Благодать, поддерживающая христианина, является Божиим незаслуженным и безусловным даром. Вера, познание, христианская жизнь — всё это имеет своё происхождение и поддержание в Боге, а не в человеке. Однако эта зависимость от благодати не упраздняет человеческой ответственности и свободы.
Иларий стоит на перекрёстке двух традиций. От Востока он унаследовал высокую антропологию и акцент на свободе воли. От чтения Павла он воспринял радикальное понимание человеческой беспомощности перед требованиями закона и абсолютной незаслуженности спасения. Эти два элемента сосуществуют в его богословии без систематического синтеза, создавая продуктивную напряжённость.
Именно эта двойственность делает Илария столь значимой фигурой для понимания развития западной сотериологии. Он закладывает концептуальный словарь оправдания верой (fides sola iustificat) и предвосхищает терминологию первородного греха (peccata originis nostrae), которые станут центральными для Августина. Но он сохраняет синергийную модель спасения, характерную для восточной традиции. Инициатива абсолютно от Бога, отклик необходим от человека. Нет «разрыва» между благодатью и послушанием, который откроет поздний Августин в полемике с Пелагием.
Влияние Илария на последующую западную традицию трудно переоценить. Его Комментарий на Евангелие от Матфея, вероятно, положил начало активизации экзегетической работы с Посланиями апостола Павла.
на Западе в последние десятилетия четвёртого века. Марий Викторин, Амвросиаст, Иероним, наконец Августин — все они развивают темы, впервые систематически разработанные галльским епископом. Однако развитие учения о благодати у позднего Августина пошло по пути, который сам Иларий едва ли одобрил бы. Его богословие остаётся свидетельством того, что сильный акцент на оправдании верой и всеобщей греховности не обязательно ведёт к отрицанию подлинной свободы падшей воли.
Амвросий
Амвросий Медиоланский занимает особое место в истории западной сотериологии. Его учение о благодати и свободе воли формирует мост между ранней патристической синергией и радикальным монергизмом позднего Августина. Внимательное изучение текстов показывает, что Амвросий действительно гораздо ближе к Августину, чем к восточной традиции.
«Причина, по которой они не захотели принять Его, упоминается самим евангелистом в таких словах: “потому что Он имел вид идущего в Иерусалим” (Лк. 9:53). Ученики Его же весьма желали, чтобы Он был принят в самарянском селении. Бог же призывает, кого благоволит, и кого хочет, того делает благочестивым (Deus quos dignatur uocat et quem uult religiosum facit)» (Изъяснение Евангелия от Луки. 7. 27[115]). (Тут будет уместно отметить, что в имеющемся русском переводе этого сочинения смысл заключительной латинской фразы передан весьма неточно: «Бог по Своей воле призывает достойных и внушает дух богопочитания»[116].
Центральное место в богословии Амвросия занимает утверждение безусловного суверенитета Бога в деле призвания