Антипапы. Интриги, ереси и расколы за кулисами Ватикана - Марио Приньяно

обвинен Константин, также занялся уточнением правил избрания понтифика. В сущности, главным было определить активных и пассивных выборщиков. В первую группу попадало духовенство со всеми священниками и самыми высокими церковными иерархами, были категорически исключены миряне, тем более военные, их роль сводилась к провозглашению избранного. Ко второй группе, из которой можно было избирать, относились только «кардиналы-пресвитеры или диаконы»[130]. Очевидно, что слово «кардинал» не использовалось в том значении, в котором оно известно нам. В контексте VIII века оно обозначает «ось» (cardini), вокруг которой вращается жизнь общины, то есть главных соратников действующего епископа, настоятелей важнейших церквей Рима, каким был сам Стефан, настоятель церкви Святой Цецилии.

Чтобы увидеть, как прелаты в узнаваемых плоских шляпах и длинных пурпурных мантиях станут полновластно решать судьбы церкви, осталось подождать еще немного.

Мало какие события были столь идеализированы и наполнены смыслом для европейской истории, как коронация Карла Великого в базилике Святого Петра в Рождество 800 года[131].

На тот момент церковь воспользовалась коронацией для улучшения своего статуса, чего, вероятно, не случалось со времен Константина Великого. Усилилась также и власть папы как главы автономного государственного образования. Неслучайно в VIII–IX веках провели грандиозные работы по расширению Латеранского дворца, резиденции епископа Рима, достигшей к тому времени внушительных размеров. Наряду с новыми капеллами, ораториями, башнями, портиками, малыми и большими покоями появились два огромных зала для аудиенций и пиров. Все это было построено благодаря пожертвованиям Карла Великого и франкской знати. Залы простирались на два этажа, занимали площадь чуть меньше 700 м

2

, а вдоль длинной стороны 10 апсид выходили на малые покои для конфиденциальных встреч. От этого необыкновенного строения, украшенного фонтанами, мозаиками и разноцветным мрамором, сегодня осталась только восстановленная в XVIII веке часть большой апсиды, примыкающей в глубине к одной из сторон здания Святой лестницы, выходящей теперь на площадь Сан-Джованни. Вряд ли этот осколок прошлого привлечет внимание или любопытство прохожих, если только не знать, какую великую историю он скрывает.

Наряду со строительством Латерана в первой половине IX века обширная программа обновления старых церквей, строительства новых, а также реконструкции дорог и акведуков изменила панораму Рима, способствуя расцвету ремесел, росту потребления и вместе с ним уровня жизни горожан, чья численность начала возрастать, обратив вспять тенденцию трех предыдущих столетий. Кроме того, обеспечение безопасности принадлежащих территорий и эффективная система использования ресурсов исключили продовольственную зависимость папского города от Южной Италии, делая ее более успешной и экономически стабильной[132].

Влияние этого процесса на формирование элит, откуда происходили кандидаты на должность епископа Рима, было менее очевидным, так как все начало меняться еще во времена Пипина Короткого[133]. Уже тогда городская аристократия поняла, что обеспечение собственным отпрыскам духовного образования означает повышение престижа и власти семьи. После ряда восточных пап, последний из которых, Захарий, умер в 752 году, в церкви за три столетия 47 из 56 понтификов являлись римлянами по происхождению. Борьба за власть достигла небывалого уровня жестокости и дерзости. Особенно в X веке, обозначенным Цезарем Баронинем как «железный век»[134], когда трон Петра сделался объектом все более ожесточенных споров и темных махинаций, организованных женщинами столь же даровитыми, сколь амбициозными и лишенными принципов.

Было бы ошибкой думать, что с наступлением 800 года папы, если можно так выразиться, точно знали, что делали. Если использовать слова Клаудио Адзара, «союз папства и франков казался лишь одним из возможных выходов, а не, как на протяжении длительного периода верили, неизбежным последствием стратегии, проводимой понтификами»[135]. Джироламо Арнальди отметил, что еще в 785 году Адриан I «показывал, что он мыслит в категориях мирового порядка, основанного на сосуществовании двух „империй“: одной — Восточной, другой — Западной, и обе они привержены Римской церкви»[136]. Что же касается самой коронации, ключевой фигурой которой служил понтифик, венчающий короной голову новообретенного императора римлян, то она была почти случайной. Если не самым настоящим экспромтом.

Прибытие франков

В 799 году папа, восседавший на троне Петра, Лев III, находился в затруднительном положении. Пережив вооруженное нападение и умудрившись сохранить глаза и язык на месте (в представлении римлян сам святой Петр вернул их ему), он попросил защиты у короля франков, которым в то время был Карл, сын Пипина. Карл согласился, но потребовал ясности относительно обвинений в лжесвидетельстве и прелюбодеянии, которые противники выдвигали против Льва. Это были серьезные обвинения. И произносили их отнюдь не второстепенные личности, а сановники, заседающие в Латеране, в основном родственники Адриана I, предшественника Льва. Но поскольку папу нельзя было судить никаким людским судом[137], ему пришлось пойти на унизительную клятву на Святом Писании, чтобы тем самым оправдать себя. Это случилось в декабре 800 года. Карл лично прибыл в Рим, чтобы поддержать Льва (и показать свое верховенство), и народ приветствовал его почти как императора. Именно в такой атмосфере начинаются переговоры о коронации. Лев произнес клятву 23 декабря. Через два дня наступало Рождество.

Карл ожидал, что все пройдет согласно испытанному византийскому ритуалу. Сначала провозглашение народом как формальный момент назначения нового императора, затем коронация папой как официальное подтверждение народного выбора. Лев же, как нам рассказывает Паоло Делогу в «Энциклопедии пап», «поменял местами последовательность обоих ритуалов и, к удивлению многих, короновал Карла до того, как тот был провозглашен народом и духовенством. Все выглядело так, будто выдвижение императора было задумано и совершено папой, который распоряжался императорским титулом в тот самый момент, когда спонтанно приступил к коронации»[138]. Однако разве не (ложный) «Константинов дар», о котором Лев, конечно, знал, передавал понтификам возможность распоряжаться императорскими инсигниями? Эйнхард[139], биограф Карла Великого, напишет, что франкский король ушел с церемонии очень недовольным и что, если бы он мог, то, несмотря на торжественность праздника, в тот день даже не побывал бы в церкви.

Карл больше не показывался в Риме. Годы спустя, в 813 году, он организовал церемонию для своего сына Людовика, но не в Риме, а в Аахене. Его провозгласил не римский, а франкский народ. И, что особенно важно, короновал не папа, а собственный отец.

Однако, при всем уважении к Карлу Великому, из двух моделей коронации именно коронация 800 года завоевала себе почетное место в сознании человека Средневековья и Нового времени, чего даже сам Лев III, конечно, не мог ожидать. Но коронации не удалось устранить множественные двусмысленности, на которых были построены взаимоотношения между папством и империей. Именно от них следует