Империя Эйернон. Подари мне счастье - Аля Герм

Она посмотрела на зал.

— Вам нелегко. После жизни, где всё ясно, оказаться среди тех, для кого война — доход.

— А вам? — спросил он, глядя на брошь. — Торговые флотилии спокойнее дворцовых интриг?

— Конкуренция за контракты кровожаднее битвы. Здесь льют яд в бокалы. А шрам, — она показала ладонь, — я получила в двенадцать лет, когда управляла кораблём во время шквала. Канат сжёг кожу. Отец сказал: этот шрам — лучший урок управления.

Янистен рассмеялся. — Тогда, капитан Илэна, не составите ли мне компанию в зимнем саду?

Она приняла его руку. Её пальцы легли на его предплечье. — Я знаю, где лунный свет падает на пруд.

Они прошли под арку. За их спинами зал вновь наполнился музыкой — мерной, холодной, как марш.

А на другом конце зала Ниса видела, как синее платье исчезло в тени сада. Она не улыбнулась. Просто плечи её опустились, на мгновение, как будто бремя стало легче.

Дагорн подошёл ближе. Его пальцы коснулись её спины как напоминание: «я здесь».

— Шесть недель, — тихо сказал он. — Мало. — Достаточно, — ответила она. — Чтобы всё начать.

И они тоже двинулись к выходу — не к саду, а к лестнице, ведущей в кабинеты, в бумаги, в будущее.

Бал продолжался. Но их часть ночи уже закончилась.

В саду было тихо. Не тишина пустоты, а та, что рождается, когда перестаёшь бояться. Воздух пах мхом и влажной землёй.

Илэна сняла туфлю, опустила ногу в пруд. Вода была ледяной. Она не дрогнула.

— Ты не спросил, зачем я здесь, — сказала она.

— Зачем? — Янистен остался в шаге. — Ты же не пришла смотреть на бал.

Она обернулась. Её взгляд не сочувствующий, не восхищённый, а оценивающий, как у того, кто знает: честь — не в словах.

— Я пришла увидеть, какой вид у мира после победы. — И какой? — Пока слишком блестящий. Но под ним... может, есть что-то настоящее.

Он молчал. Потом вынул из-за пазухи медальон Кастиана, протянул ей.

Она взяла. Провела пальцем по гравировке. — Он знал, что мир не в мечах, — сказала она. — А в тех, кто осмеливается быть слабым, чтобы дать другим силу.

Янистен вздрогнул.

— Я не знаю, что делать теперь, — выдохнул он. — Я солдат. А мир... больше не нуждается в солдатах.

Илэна вернула медальон. Но не отпустила его руку. Её пальцы тёплые, шрам на ладони шершавый, как канат.

— Мир всегда нуждается в тех, кто умеет стоять, — сказала она. — Не рубить. А стоять.

Она надела туфлю, не спеша, как будто давала ему время подумать.

— Дом Рейнар будет снабжать Гвардию Феникса, — сказала она. — Я останусь при дворе как советник по торговой логистике. Он кивнул. Не улыбнулся, промолчал. Просто взял её за руку один раз, крепко. — Ты знаешь, где меня найти, — сказал он. — Знаю, — ответила она. — Тогда завтра в архивах. У нас — тридцать семь маршрутов. И два месяца до Солнцеворота. — Я приду, — сказала она. — Ровно в шесть. И пошла обратно к залу — не к нему, а к делу. Он остался у пруда. Сжал медальон. Вдохнул глубоко, впервые за все это тяжелое время. И в этом вдохе не пустота. А будущее.

Шесть долгих, насыщенных до предела недель прошло с того вечера, когда столица ликовала, встречая победителей. Шесть недель, за которые Указ о Воссоединении успел разлететься по самым отдалённым уголкам обеих империй, вызвав и надежду, и ропот. Шесть недель напряжённой работы дипломатов и портных, превративших план в реальность.

Воздух в Тронном зале был густым, как расплавленное золото, и таким же тяжёлым. Казалось, сама история брала свою плату за право присутствовать при рождении новой эры. Исполинские витражи, изображавшие драконов и фениксов, отбрасывали на мраморные плиты разноцветные блики, сливавшиеся в единый, торжественный узор. Сотни свечей в хрустальных канделябрах пылали, словно давая клятву верности новым правителям.

Зал был полон. На первых рядах, застыв в почтительной неподвижности, стояли новые лица — члены Объединённого Совета. Среди привычных сине-золотых мантий эйернонских лордов виднелись строгие, без единого украшения, серые одеяния валландарских старейшин. Их лица были непроницаемы, но в глазах некоторых читалась неловкость, в других холодная расчётливость, в-третьих робкая надежда. Это был хрупкий цветок, который предстояло взрастить.

В самом центре, у подножия семи ступенчатого возвышения, ведущего к двойному трону, стояли Керсан и Нереид. Он — в мундире Верховного Наместника, лишённом имперской символики, но от того казавшемся ещё более весомым. Она — в платье цвета морской глубины, и её спокойное, как озерная гладь, присутствие было живым воплощением тишины и мудрости, которую она олицетворяла.

Тармир вошёл без зова. Он просто появился у дверей и зал замер от уважения. Его поступь была твёрдой, но в глазах, устремлённых на сына, стоявшего на верхней ступени, читалась вековая усталость и безмерная гордость. Он поднялся на возвышение и обернулся к залу. Его голос, усиленный магией, прозвучал ясно и чётко, заполняя каждую пядь пространства.

— Триста лет назад наша империя раскололась. Лед и Пламя, Дракон и Феникс, встали по разные стороны реки, окрашенной кровью. Триста лет мы копили обиды и растили ненависть, думая, что сила в чистоте и несгибаемости. Он сделал паузу, его взгляд скользнул по лицам валландарских делегатов. — Мы ошибались. Истинная сила — не в том, чтобы стоять несломленным, как утёс перед волной. Истинная сила — в умении этой волной управлять. В способности принять иное, чтобы стать целым. Сегодня я завершаю своё правление. Но не для того, чтобы уйти. А для того, чтобы передать власть тем, кто сумел понять эту истину раньше меня.

Тармир снял с головы тяжёлую платиновую корону, в которой десятилетия носил бремя расколотой империи. Дракон и Феникс на ней были развернуты друг от друга. — Дагорн, мой сын. Наследник по крови и по праву выбора. Твоя воля, закалённая в бою, и твой разум, видящий дальше сиюминутной выгоды, дают мне уверенность в завтрашнем дне. Прими корону. И правь не страхом, как наши предки, а мудростью, которой ты научил нас всех.

Дагорн опустился на одно колено. Его лицо было маской сосредоточенности, но в глубине черных глаз горел огонь принятой ответственности. Тармир возложил корону на его голову. Это была не старая корона, а новая. Дракон и Феникс на ней были сплетены в вечном, неразрывном единстве. — Во имя крови Дракона и духа Феникса, я, Дагорн Веленский, принимаю корону Единой Империи, — его голос прозвучал низко и властно, и эхо покатилось по залу.

Он