Измена. Лишняя жена дракона - Лиссбет Котцова

В чёрном дорожном плаще, с влажными от тумана волосами, с глазами, в которых горел не просто гнев. Там было что-то хуже. Уверенность. Та самая, с которой мужчины протягивают руку к женщине, когда им кажется, что она всё ещё принадлежит им — хотя они сами только что выбросили её за дверь.

— Ты запрещаешь? — спросила я тихо.

Он шагнул ближе.

— Да.

Сурен, архимаг Совета, наблюдал за нами с плохо скрываемым удовольствием. Ему нравилось это. Конечно, нравилось. Муж, даже бывший, пришёл остановить непокорную женщину. Закон снова мог спрятаться за мужским голосом.

Кетеван здесь не было, но её тень стояла между нами: золотые глаза, сладкий запах граната, рука на животе, улыбка победительницы.

А за моей спиной были дети.

Темур молчал, но я слышала его дыхание — прерывистое, злое. Мариам держала Луку. Маленький драконёнок тихо скулил, и каждый этот звук впивался мне под рёбра.

Если я отступлю сейчас, они запомнят.

Не мои слова. Не обещания у обрыва. Не то, как я говорила: «Я не отдам вас добровольно».

Они запомнят, что пришёл мужчина и сказал «запрещаю».

И я послушалась.

Нет.

Больше нет.

— Интересно, — сказала я. — Когда вы запрещали Кетеван входить в вашу жизнь?

Леван побледнел.

— Не начинай.

— Когда вы запрещали Совету называть меня неполноценной?

— Тамара…

— Когда запрещали своим людям вывезти меня из вашего дома, как ненужную мебель?

Его лицо стало жёстче.

— Я приехал, чтобы защитить тебя.

Это прозвучало почти искренне.

И от этого стало больнее.

Потому что искренность, пришедшая слишком поздно, не лечит. Она только показывает, что человек всё-таки мог быть другим. Просто не захотел тогда, когда это ещё имело значение.

Я посмотрела на его руки.

Сильные. Красивые. Руки князя. Руки дракона. Руки мужчины, который мог бы удержать прежнюю Тамару, если бы однажды протянул их не для приказа, а для помощи.

— Вы приехали защитить меня? — повторила я. — От кого, Леван? От Совета, который сам же слушали, когда он объявлял вашу жену пустой? От испытания, которое я выбрала сама? Или от меня самой, потому что женщина без вашего разрешения вдруг стала неудобной?

Он сжал челюсть.

— Ты не понимаешь, что такое испытание Матери гнезда.

— Зато я прекрасно понимаю, что такое жить в клетке, которую называют защитой.

Тариэл стоял сбоку. Молчал. Но я чувствовала его взгляд. Не насмешливый, не колкий. Впервые — почти бережный. Будто он мог вмешаться, мог спалить половину двора, мог вырвать меня из этой ловушки силой, но понял: сейчас это не его бой.

Это мой.

Леван сделал ещё шаг.

— Ты умрёшь.

— Возможно.

— И ради кого? Ради трёх дефектных драконят, которых ты знаешь несколько дней?

Темур резко зарычал.

Я обернулась только взглядом.

— Тихо.

Мальчик замолчал, но в его глазах вспыхнул огонь.

Я снова посмотрела на Левана.

— Не смейте называть их так.

Он будто не услышал.

— Тамара, это не твоя война.

Вот оно.

Самое страшное.

Не оскорбление. Не холодность. Не даже измена.

А то, что он до сих пор решал за неё, что является её жизнью, её болью, её войной.

— А что было моим? — спросила я.

Он замер.

— Что в этом браке было моим, Леван? Комната, где я плакала так тихо, чтобы вам не мешать? Место за столом, где я ждала вас с ужина, на который вы не приходили? Брачная метка, которую вы вспомнили только сейчас, когда она стала вам удобна?

Его глаза потемнели.

— Я не знал…

— Не знали? — я усмехнулась. — Как удобно. Мужчины вашего рода, кажется, сделали из незнания наследственное право. Вы не знали, что ваша жена угасает. Не знали, что в Шавцихе прячут детей. Не знали, что Кетеван приходила сюда ночью. Не знали, что Совет лжёт. Не знали, что ваша жена была живым человеком, а не приложением к вашему имени.

На последней фразе голос сорвался.

И это разозлило меня ещё сильнее.

Я не хотела, чтобы он слышал боль. Не он. Не сейчас. Не после всего.

Леван смотрел так, будто каждое слово не просто попадало в него — запаздывало. Как стрела, выпущенная годы назад и только теперь нашедшая цель.

— Кетеван была в Шавцихе? — спросил он глухо.

Сурен резко повернул голову.

Тариэл чуть прищурился.

Я поняла: сказала лишнее.

Но отступать было поздно.

— Спросите у своей истинной, — произнесла я. — Она, кажется, лучше меня знает дорогу в этот дом.

Леван шагнул ближе.

— Что она делала здесь?

— А теперь вам интересно?

— Тамара.

— Нет.

Слово вышло тихим.

Но оно остановило его лучше стены.

Я подняла руку, показывая метку. Чёрное крыло полыхнуло, и вода в фонтане снова ударила о камень.

— Вы отказались от меня перед Советом, князь Арагвели. Не смейте вспоминать о правах, когда речь зашла о моей жизни.

Он побледнел.

Не от злости.

От понимания.

Позднего, бесполезного, но настоящего.

— Я не хочу твоей смерти, — сказал он.

И впервые я поверила.

Он правда не хотел.

Но в этом и была вся жестокость: иногда человек не хочет твоей смерти, просто равнодушно создаёт все условия, чтобы ты исчезла.

— Тогда не стойте у меня на пути.

Сурен ударил посохом о камень.

— Довольно семейных сцен. Требование испытания принято. Княгиня Орбелиани, если вы войдёте в зал источника, назад дороги не будет. Совет снимает с себя ответственность за последствия.

— Разумеется, — сказала я. — Ответственность вообще не ваша сильная сторона.

Тариэл тихо фыркнул.

Сурен сделал вид, что не услышал.

Марта подошла ко мне, держа в руках белую ленту. Лицо старухи было мокрым от слёз, но руки не дрожали. Она обвязала ленту вокруг моего запястья, ниже метки.

— Это зачем? — спросила я.

— Чтобы дом знал, что ты вошла живой.

— А если выйду?

Марта сжала мои пальцы.

— Тогда лента станет красной.

— А если не выйду?

Она не ответила.

И этого хватило.

Лука вдруг вырвался из рук Мариам и бросился ко мне. Неуклюже, царапая коготками камень. Упал у моих ног и ткнулся мордой в подол платья.

— Лука…

Он заскулил.

Я опустилась перед ним на колени, забыв о Совете, о Леване, о Тариэле, обо всех.

— Я постараюсь вернуться, слышишь?

Он смотрел на меня огромными глазами.

Нельзя обещать детям невозможное.