После полуночи не играть. Коллекция хоррор-рассказов - Ангелина Шэн

Вдруг дед побагровел, поперхнулся и, уронив на пол ложку, поднял палец к потолку:

— Вижу! Вижу!

Палец опустился и указал на внучку.

— Подойди!

Настя быстро взглянула на маму, на бабушку — пусть засмеются, вот сейчас, пожалуйста, пусть они засмеются, — но те молчали, и девочка покорно встала со стула.

Постукивая по бубну пальцами, дед склонился к ее уху и еле слышно прошептал:

— Если после полуночи в дверь постучат, никогда не спрашивай, кто там.

— А то что? — тоже шепотом спросила завороженная Настя.

— Цыц! — рявкнул дед, и она отшатнулась, прижав ладонь к уху. — И молчи об этом до конца дней своих. Это для тебя одной. Расскажешь кому — худо будет!

Легко нагнувшись, будто и не было у него никогда остеохондроза и вечных болей в спине, дед поднял с пола ложку и вновь застучал в бубен, снова запел чужими далекими голосами. Бабушка и мама, очнувшись от оцепенения, начали озадаченно переглядываться, бабушка даже потянулась было к противню, но дед опять прогудел:

— Вижу! — И указал на маму: — Ты! Подойди!

Настя, спрятавшись, как маленькая, за штору, увидела, что мать резко встала из-за стола и подошла к деду. Тот бесцеремонно дернул ее за локоть, притягивая к себе, и зашептал что-то на ухо. Пока он говорил, мамино лицо снова стало обыкновенным, а уголки ее губ поползли вверх.

— Ну и поделом ему, — хмыкнула она, когда дед умолк. — Пусть только алименты до конца выплатит. Пап, руку отпусти, больно…

— Я же сказал — цыц! — взъярился дед и шарахнул бубном об столешницу с такой силой, что тот разлетелся на куски. Заодно и бутылку вина опрокинул, по скатерти стремительно поползло красное пятно.

— Послушали, уважили! — Бабушка бросилась к столу и поспешно подняла бутылку. — Ты глянь, лучшую мою скатерку испортил!

Колдовство исчезло, разбилось вместе с бубном, в кухню вернулись привычные звуки, бабушка ругалась и освобождала стол от салатниц и тарелок, мама старательно посыпала красное пятно солью.

— Застирать в холодной надо, — провозгласила бабушка и потащила скатерть в ванную.

— В горячей, в кипятке! — кинулась следом мама.

— Кипяток потом, а то заварится! И уксус неси!

Мама выхватила из шкафчика бутылку, обмотанную белым лейкопластырем, на котором ручкой было написано «ОСТОРОЖНО УКСУС!!!» — и выбежала из кухни, захлопнув дверь.

— Бабы, — резюмировал дед, подошел к плите и вонзил вилку в кусок буженины.

После этого о восьмимартовском происшествии в доме не упоминалось, как будто на разговоры про него был наложен негласный запрет. Только один раз Настя случайно подслушала, как бабушка шипела деду что-то про его «танцы с бубнами», пока они вдвоем вытряхивали в коридоре свежепостиранный пододеяльник. Бабушка почему-то считала, что вынутое из машинки постельное белье сперва обязательно нужно растянуть и хорошенько потрясти, а то потом никакой утюг не поможет, так и останется мятое. И, судя по сверканию ее очков, танцы с бубнами она не одобряла.

НАСТЯ ХРАНИЛА ВСАМДЕЛИШНУЮ шаманскую тайну долго, почти целый месяц. Несколько раз она выходила ночью в прихожую и прислушивалась, но никто не стучал в дверь. Поднявшийся было из глубин сознания суеверный страх, который вроде бы никогда не был ей свойствен, утих. И как-то перед последним уроком, шушукаясь, как обычно, с остальными участницами «тройственного союза» в углу класса, Настя вдруг не удержалась и скороговоркой выпалила:

— А дедушка на Восьмое марта камлал с тем бубном по-настоящему и мне на ухо нашептал, что если после полуночи в дверь постучат, то ни за что нельзя спрашивать «кто там», и запретил об этом рассказывать, потому что это типа только для меня одной!

Пока Настя набирала воздуха в грудь, чтобы продолжить, Ира спокойно сказала:

— А ты нам растрепала. Запрет, получается, нарушила.

— Ты же вроде не веришь во всякое такое?

— Я ни во что не верю, Насть. Я просто осторожная.

Лана, наоборот, пришла в восторг:

— Я же говорила, что получится! А к нам с Иркой теперь тоже постучать могут? И случится… всякое такое?

— Не должно, — покачала головой Ира. — Он же сказал, что это для нее одной.

— Я всё равно попробую! — азартно шепнула Лана. — Специально в полночь к двери выйду, вдруг постучат?

— Я выходила, — призналась Настя. — Ничего не было.

— Зря. — Ира повернулась к Лане. — И ты не выходи.

— Да почему?!

— Не буди лихо, пока оно тихо, — принялась загибать пальцы Ира. — Помянешь черта, он тут как тут. Не поминай всуе. Не зови беду, а то…

В класс вошла строгая Татьяна Николаевна, все бросились врассыпную и поспешно уселись на свои места. Пока учительница искала ручку, Лане в спину прилетела записка. На обрывке листа аккуратным Ириным почерком было написано: «Не надо».

Ночью, дождавшись, когда минутная стрелка настенных часов с тихим щелчком сдвинется с цифры «двенадцать», Настя на цыпочках отправилась в прихожую. Суеверный страх вернулся, сон как рукой сняло. Она даже зачем-то спряталась за вешалкой для верхней одежды. За дверью было тихо. Только двери лифта открылись и закрылись где-то на первом этаже. Настя вспомнила, как в детстве ждала маму с работы и всегда безошибочно угадывала, ее или не ее везет поднимающийся лифт. Выдохнув, девочка вернулась в свою комнату. Накрылась одеялом с головой, чтобы спрятаться от пробудившегося страха, и сама не заметила, как уснула. Ей снилось, что она бродит среди заснеженных гор, волоча за собой тяжелый всамделишный бубен, огромный, как раскрытый дедушкин зонт. Настя сразу поняла, что она в Сибири, — ведь там всегда холодно и снег, — но потом всё как-то затуманилось, запуталось, горы сдвинулись и превратились в стены маленькой, жарко натопленной комнаты. Уже было нечем дышать, а бабушка сидела у печной дверцы и всё закидывала внутрь березовые поленья.

— Хватит, — попросила Настя.

Бабушка обернулась — лицо ее было красным от жара и совершенно круглым, будто циркулем выведенным, — и растянула в улыбке широкий лягушачий рот:

— Только для тебя одной…

Спящая Настя наконец выпуталась из душного одеяла, сделала жадный глубокий вдох и перевернулась на спину.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ Лана в школу не пришла. Весь первый урок Настя просидела как на иголках, поглядывая то на пустое место за партой подруги, то на «камчатку», где склонилась над тетрадью Ира.

«Да ничего особенного не случилось, Лана, наверное, простыла или у нее живот заболел», — успокаивала себя Настя, но на перемене сразу метнулась к задней парте и нависла над Ириной гладко причесанной