Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

Шуйский об этом споре предупреждал ещё зимой. Теперь он встал, чтобы его погасить, и не смог. Говорил он правильно: счёт по сабле прост, счёт по месту ближе к правде, и решать Великому князю. Только говорил он это, глядя на Ощеру, и Долматов не садился.

Я поймал себя на том, что уже знаю, что надо сказать. Назвать Долматова по имени-отчеству, спросить про его павших, сказать цифру, и он сядет. Я открыл рот и закрыл. Думу вёл Шуйский. Вёл неуверенно, как ведут чужого коня, но вёл.

Долматов сел, когда Иван сказал «по месту».

Потом встал Мамон.

Долю ему урезали за то, что на смотр осенью он привёл людей меньше, чем обещал. Он говорил долго: люди болели, кони пали, обещал он по старому списку, а список был неверный. Говорил он складно, и половина левой лавки кивала.

Мария смотрела на сына и молчала, Мамона она будто не слышала: решать оставляла ему.

— Мамон, — произнёс Иван. — На смотре ты сказал: «Все мои». Я это помню, я там стоял. Доля по смотру. Садись.

Мамон опустился на место. Кивать на левой лавке перестали.

Хромой поднялся следом и завёл про то, что Строганову дали первому и больше всех, и что Шуйскому, большому воеводе, дали меньше. Говорил он палате и в мою сторону не глядел.

Ответил ему старый Холмский, не вставая.

— Строганов войско одел и кормил на свои. Сколько, Василий Иванович?

— Тридцать две тысячи семьсот, — ответил Ощера.

— Вот. Когда ты, боярин, оденешь войско на свои, тебе тоже дадут первому.

Хромой умолк и сел. Смеха не было, но Пронский кашлянул в кулак.

Последними поднялись Плещеев и Сабуров, одновременно, и оба про одно: кто выше записан в росписи. Ощера сказал, что записал по спискам полков, кто раньше в строй встал: Сабуров в октябре, Плещеев в ноябре. Оба посмотрели на меня. Я вспомнил пир у Марии в шатре, где эти двое сцепились из-за дедовых мест и задели Ратмира…

Ответил им опять Холмский, не вставая.

— Вы бы, молодцы, Ратмира Олеговича спросили. Он вас обоих клал по старшинству, помнит, кто первый лёг.

Тут засмеялись уже вслух, и Иван смеха не оборвал. Оба опустились на лавку.

На том с долями покончили. Ощера закрыл тетрадь. Про земли по-прежнему ни слова, и Мария за весь час ни разу не посмотрела в мою сторону.

Иван встал снова.

Палата затихла, и я заметил, что Мария смотрит перед собой.

— Ещё одно, — сказал Иван. — Долг казны перед боярином Строгановым не закрыт. Тридцать две тысячи семьсот рублей, что он положил в поход. Казна этих денег сейчас не имеет, и Дума это знает. — Он посмотрел на лист. — Посему в счёт долга боярину Строганову во владение, вотчиной, отходят низовья Вычегды с соляными ключами, от устья и вверх на сто вёрст. И Пермь Великая, по Каме и по Чусовой, и что за ними до Камня. С правом ставить городки и варницы, и с льготой от податей на пятнадцать лет. Остаток долга казна платит по возможности. Василий Иванович, запиши.

Ощера записал.

Льготу Иван назвал на пятнадцать лет. В грамоте я просил десять, и кто добавил пять, гадать не приходилось. Про Суру и про мыто Александрийска он не сказал ни слова, и этого я ждал. Зажали…

Хромой фыркнул первым. Потом по левой лавке пошли переглядывания, и усмешки прятали кто в усы, кто в рукав. Сабуров у двери открыто улыбался. Кто-то, я не разобрал кто, сказал вполголоса, но так, чтобы слышали.

— Ну, Строганов, тебе теперь до своих вотчин год скакать.

— Медведям подать собирать, — добавил Мамон, и по лавкам прошёл смешок. Иван повернул голову, и смешок оборвался.

Пронский не смеялся, он слово держал. Шуйский рядом со мной тоже: он бывал у меня в Александрийске и видел, во что я превращаю пустошь.

Они были уверены, что мне кинули то, что никому не нужно. Край света, куда и епископ без дружины не ездит. Лес, болота, вогулы, месяц пути по рекам. Земли у Москвы, как сказал мне тесть, столько, что она её сама не видела, и казна, отдавая её, не теряла ничего.

Я встал и поклонился Ивану в пояс.

— Благодарю, Великий князь. Принимаю.

Холмский поднял брови и повернулся к сыну, и Семён пожал плечами.

Лицо я держал. Мне это далось легко, потому что в голове у меня была карта, которой не было ни у кого в палате. Соль на Вычегде, где варницы можно ставить десятками. Медь по Каме, в песчаниках, и железо по Чусовой, какого на Руси ещё никто не плавил. А за Камнем, за Уралом, лежало то, за чем через сто лет род с моей фамилией пошлёт казаков на свои деньги. Я получал сто лет форы и льготу на пятнадцать, и всё это за долг, который мне и так не собирались платить.

Мамон смеялся над медведями. Пусть смеётся. Посмотрим кто будет смеяться последним.

Мария на меня не смотрела. Она смотрела на сына и, когда Иван сел, она что-то сказала ему тихо, и он кивнул.

Дума поднялась, когда поднялся Иван. Стражники вышли первыми, за ними князь, следом Мария, и она прошла мимо правой лавки, не повернув головы. Варлаам, выходя за ними, задержался у двери и кивнул мне. И я понял, что он зовёт меня на разговор.

* * *

К Варлааму я пошёл сразу, через площадь, две сотни шагов. Служка провёл меня в палату, где владыка принимал. Я сел на лавку у окна. Из окна был виден Успенский собор, белокаменный, с подпорками у северной стены.

Варлаам вошёл без посоха и без служек. Сел напротив, посмотрел на меня и вздохнул.

— Видел?

— Видел.

— Поставлен при Калите, полтораста лет назад. Своды дали трещину по весне, подпёрли брёвнами. Служу и каждый раз думаю, упадёт на меня или на людей?

— Новый ставить надо.

— Надо. Мастера мои, Кривцов с Мышкиным, давно просятся. Мы с Великой княгиней решили иначе. Послали через венецианцев в Болонью, к мастеру Аристотелю. Фиораванти его зовут. Говорят, он колокольню передвинул целиком, и она не рассыпалась. Ждём ответа, а может, и его самого, к будущему году.

Фамилию эту я вспомнил не сразу.

(От авторов: Аристотель Фиораванти