Жрец Хаоса. Книга ХХ - М. Борзых
Времени на раздумья не оставалось совсем. Японцы уже оправлялись от замешательства, готовясь ударить по новоявленной твари, и каждая лишняя секунда могла стоить дочери жизни. Пользуясь их промедлением, граф обернулся к ней и вгляделся в изуродованное, но всё ещё узнаваемое лицо.
— Света, спой строки колыбельной, которую пела тебе мама и которую я всегда безбожно коверкал, не попадая ни в одну ноту.
— Пап, ты серьёзно? Сейчас не время и не место.
Солнцев рыкнул, одним слитным движением подбирая с пола фамильный плащ-артефакт.
— Пой, я сказал.
И Светлана запела. Зрелище выходило сюрреалистическое: теневое создание с когтями, чешуёй и хвостом выводило мелодию о солнце, свете и надежде.
Луч солнца золотого
Тьмы скрыла пелена.
И между нами снова
Вдруг выросла стена. А-а-а…
Ночь пройдёт, наступит утро ясное,
Знаю: счастье нас с тобой ждёт.
Ночь пройдёт, пройдёт пора ненастная
Солнце взойдёт. Солнце взойдёт*.
*«Серенада Трубадура». Музыка Геннадия Гладкова, слова Юрия Энтина.
Голос у неё дрожал и срывался, мало напоминая тот чистый и звонкий тембр, который был у дочери. Но никогда и никому Солнцев не признался бы, что так в песне начиналось создание одного из сильнейших защитных заклинаний рода.
Уже с третьей строчки, перехватив инициативу, граф продолжал создавать конструкт, не попадая в ноты, и при этом успел накинуть дочери на плечи плащ и обнять её, допевая вместе с ней. Пусть с сопротивлением, пусть с треском, но солнечная стена действительно отрезала их от самураев, охранявших источник жизни.
Последние две строки пришлось выдирать из себя с отчаянием, потому что надежда на то, что конструкт сработает, таяла с каждым мгновением. Нынешняя природа дочери вносила диссонанс в плетение, и оно расходилось по швам. Тогда Солнцев вспомнил простую истину: любой конструкт есть лишь словесный облик силы и воли мага, творящего магию. В последнюю строку он вложил всё своё желание уберечь дочь от смерти.
— Солнце взойдёт!
Солнечная вспышка ослепила всех, кто до того ломился сквозь щит. А когда свет погас, площадка перед источником опустела.
Уходить лучом графу прежде не удавалось. Не хватало ни силы, ни точности, ни практики, а тут ещё и дочь, чья новая природа отрицала солнечный свет каждой чешуйкой. Конструкт тащил их обоих с натугой, грозя вот-вот лопнуть, и всё же граф тянул до последнего, выжимая из себя остатки. Бросить её на верную смерть он не мог.
Остров оказался чёрным. Голые базальтовые камни, такой же чёрный песок под ногами, ни кустика, ни травинки, ни единого источника тени, где можно было бы спрятаться от солнца. Волны с бешеным рокотом били в скалы, словно кто-то отбивал ритм боевых барабанов.
Светлана осела на камни вместе с отцом, которого успела подхватить в последний миг. Сергей Александрович обмяк у неё на руках, разом постаревший и иссохший едва ли не до состояния мумии. Кожа обтянула скулы, под глазами пролегли чернильные провалы, дыхание стало сиплым и коротким.
Скинув с себя артефактный плащ, Светлана завернула в него отца, надеясь, что заряда хватит хотя бы на частичное восстановление. Сама же она принялась молиться. По лицу её текли злые чернильные слёзы, ибо молилась Светлана одновременно и Солнцу, и Свету, и Тьме, надеясь, что хоть кто-то да откликнется.
Глава 22
— Где моя жена?
Таурохтар, как минимум, сделал определенные выводы по поводу изменения статуса наших взаимоотношений. Это выражалось в использовании исключительного голоса, без попыток запугивания своим плющом или другими атакующими конструктами.
— Ваша жена в безопасности и под присмотром. Чувствует себя сносно.
— Но почему я тогда не чувствую их с ребёнком? Они будто умерли… Поклянитесь, что они живы!
Я, предварительно сняв запонки и закатив манжет рубашки, продемонстрировал альбионцу татуировку с парой листов плюща, где один имел размер побольше, второй был совсем крошечным:
— Достаточно и того, что я с вашей супругой обменялся кровными клятвами. Отметки их признания вы можете видеть.
Я думал, что два листика плюща успокоят Таурохтара, но тот кажется, смотрел вовсе не на отметки обмена клятв с его супругой. Он уставился на обилие всевозможных отметин-символов чужих клятв. Было их достаточно. Татуировки покрывали у меня всё предплечье до самого локтя.
Бывший альбионский монарх криво ухмыльнулся:
— Это не сколько существ у вас в должниках ходит…
— Вас это не касается. Свою часть сделки я выполнил. Ваша супруга и дитя живы. Но не советую тянуть с решением вопроса с бывшей супругой. То место, где до Таурэтари не доберётся проклятие Уинен, не позволяет находиться там долго. Это временная экстренная мера. В долгосрочной перспективе нивелировать стремительное распространение проклятия моя сестра не сможет. Сейчас она смогла вернуть состояние вашей супруги и дитя к моменту после прохождения ими терапии на свадьбе. Так что хотите вы того или нет, вам придётся лично договариваться с бывшей женой, если хотите, чтобы ваше дитя увидело свет.
— Что вы хотите за то, чтобы супруга прожила до родов в вашем схроне? — по-деловому подошёл к вопросу защиты интересов своей семьи бывший альбионский владыка. — Если у меня этого нет, я достану.
Я же покачал головой.
— Дело не в том, что я и мерзостной мелочности и алчности торгуюсь за жизнь вашей жены и нерождённого ребёнка. Дело в том, что в моём «схроне» ваше дитя не разовьётся должным образом и не родится. Я бы мог обмануть ваши ожидания, но считаю, что каковы бы ни были политические и финансовые выгоды, ребёнок здесь ни при чем. Повторюсь. Схрон — мера временная. Решать проблему всё равно вам.
— Благодарю вас, князь, за откровенность, — нахмурился Таурохтар. При этом он убрал волосы от левого уха и принялся вынимать серебристую серьгу-кольцо с мутно-зелёным камнем, по форме напоминающем жемчужину. — Это обещанный артефакт.
Но альбионец не спешил передавать мне средоточие души. Чуть подумав, он снял с пальца золотой перстень с изумрудом, на навершие которого был выгравирован всё тот же лист плюща и передал мне оба украшения сразу:
— Передайте это моей супруге и скажите, что я их люблю.
Таурохтар первым отправился на выход из номера, но уже у самой двери, не оборачиваясь, сказал:
— Князь, может так выйти, что мы с вами больше не увидимся. Я постараюсь обменять свою жизнь на жизнь моего ребёнка. Вы уж присмотрите за ним и… побудьте хранителем моего завещания. Его я оставил на прикроватном столике.
Дверь за альбионцем закрылась. Я же подумал, что Таурохтару удалось меня удивить. Кем меня только не просили стать: мужем, братом, другом, защитником, но хранителем завещания я стал впервые.
* * *Домой я возвращался в смешанных чувствах. Казалось бы, ситуация с альбионским любовным