Жрец Хаоса. Книга ХХ - М. Борзых

В одном Таурохтар был прав. За своих я готов был на многое. Но с роднёй Кхимару была отдельная история. Каждый из них, даже не находящийся в нашем лагере, одновременно не усиливал Таджа.

Бывший Альбионский владыка ждал моего решения. На сей раз он выложил на стол все имеющиеся у него козыри.

— Хорошо, — выдохнул я, принимая решение. — Мы сделаем так. Ваша жена и ребёнок останутся под защитой моего рода до тех пор, пока вы не решите вопрос с Уинен. Вы пойдёте к своей бывшей жене и попробуете договориться. Про пленных духов не забудьте упомянуть. Может поможет.

— Она не согласится.

— А вы постарайтесь быть убедительным. Где сейчас ваша супруга?

— В Тамас Ашрам. Вот, — Таурохтар передал мне золотую карточку с изображённым плющом. — Прошу вас, поспешите. Я же клянусь кровью и силой, что прибуду туда, как только решу вопрос виры с вашим ректором.

Я забрал карточку и смотрел вслед альбионцу, идущему прямиком к Черникову.

Эльза подошла ко мне, когда Таурохтар, понурившись, побрёл к воротам.

— О чём договорились? — спросила Эльза вполголоса.

— О лечении Таурэтари и защите для неё и ребёнка, — коротко я подвёл итог переговоров.

— С Уинен будут проблемы. — Сестра не спрашивала, а констатировала очевидное.

— Будут. Но мне её методы тоже не по душе. Прямого нарушения договора нет. Напротив, следуя букве и духу уговора, я берегу её кровь.

— От неё самой, — хмыкнула сестра. — А что взамен? Ради чего хоть в очередные проблемы ввязываемся?

— Взамен мы вернём из небытия ещё одного брата Кхимару.

Солнцев ждал у края чёрной базальтовой чаши, не замечая, как затекла спина от долгого сидения на жёсткой скамье. Храм, в котором их разместили, стоял на рукотворном острове, и его свод из вулканического стекла пропускал приглушённый дневной свет, отчего базальтовые колонны по углам отливали багровым. Ступени уходили вниз, к самой чаше, и там, над её краем, медленно ворочался молочно-белый туман эссенции жизни.

Персидский некромант сидел рядом, скрестив ноги, и беззвучно шевелил губами, удерживая душу дочери возле обгоревших останков. Руки его лежали на коленях ладонями вверх, пальцы подрагивали, будто он перебирал невидимые нити. Лицо перса покрылось испариной, и капли пота срывались с него одна за другой, хотя в храме было прохладно. Магия смерти, которую он нёс в себе, жглась рядом с источником жизни. Но деньги были заплачены такие, что за них стоило и потерпеть.

Японцы выставили оцепление по периметру внутреннего дворика. Самураи в тёмных доспехах замерли у стен, маги заняли позиции на галереях, и только переводчик, низенький человечек в сером кимоно, топтался рядом, то и дело поглядывая по сторонам.

Солнцев смотрел на туман. Тот светился изнутри, мягко и ровно, и от него шло живое, ровное тепло, какое бывает от нагретого солнцем камня. Туман не бурлил и не покидал пределов чаши, но Сергея Александровича не покидало ощущение, что под его пеленой дышит и ворочается кто-то огромный.

Он заплатил за доступ к этому месту цену, от которой у его казначея, узнай тот, поседели бы виски. Из оборота вывели квартальный объём добываемого янтаря высшего качества, передав через Тамас Ашрам японской стороне ещё до отлёта из столицы. Теперь эти накопители лежали в подвале казначейства императорского дворца в Киото, а Солнцев сидел на каменной скамье и ждал, когда источник вернёт его дочь.

Некромант нараспев произнёс несколько слов на фарси, и свёрток, лежавший у Солнцева на коленях, шевельнулся. Граф сглотнул. Он не решался смотреть на останки, но и отвести взгляд не мог. Ему казалось, что если он перестанет смотреть, то всё рассыплется и исчезнет, как утренний туман.

— Скоро? — спросил он, не поворачивая головы.

— Душа на месте, — ответил перс, не открывая глаз. — Но в чашу её нужно опустить вам. Я к ней не подойду.

— Почему?

— Я — сила смерти, — выдохнул он, и Солнцев увидел, как побелели его губы. — Для источника я отрава, враг. Стоит мне окунуть руки, и он выжжет меня дотла. Поэтому отнести должны вы и оставить на ступенях без плаща.

Солнцев встал. В последний раз прижав к себе свёрток, бывший некогда его дочерью, Сергей Александрович понёс его к ступеням сам. У самой чаши граф опустился на колени, развернул родовой плащ и вынул из него то, что осталось от дочери. Обгоревшие кости, стянутые в неровный ком, он уложил на верхнюю ступень и отступил на шаг, оставив плащ лежать тут же, у подножия.

— Отпускай, — сказал он, не оборачиваясь.

Некромант вскинул руки и выдохнул длинную фразу. Душа сорвалась с его ладоней, и в тот же миг молочно-белый туман над чашей зашевелился быстрее, пополз со ступеней, обнял останки и принялся втягивать их в себя, слой за слоем укрывая белой пеленой. Через минуту ни костей, ни ступеней уже не было видно. Осталась лишь клубящаяся белизна, накрывшая чашу доверху.

Они ждали.

Солнцев не садился. Он стоял у подножия, сцепив руки за спиной, и смотрел, как туман густеет, как в глубине его зарождается и гаснет слабое свечение. Некромант остался на скамье, бледный, с выступившей на лбу испариной, и его бормотание не смолкало ни на секунду.

Переводчик вдруг насторожился, вытянул шею и быстро заговорил с начальником охраны. Тот рявкнул короткий приказ, и самураи у ворот расступились, пропуская во дворик грузного японца в расшитом золотом кафтане. Это был распорядитель, тот самый, с кем Солнцев договаривался о доступе. Японец прошёл к чаше, мельком глянул на клубящуюся белизну, на некроманта, на Солнцева, и что-то недовольно бросил переводчику.

— Господин Ито спрашивает, почему вы сидите здесь, а не в отведённых покоях, — перевёл тот.

— Скажи господину Ито, что я хочу видеть всё своими глазами.

Переводчик заговорил, но Ито даже не дослушал. Он махнул рукой и процедил длинную фразу, в которой Солнцев разобрал только слово «гайдзин». Переводчик смутился.

— Господин Ито говорит, что ритуал — это наше внутреннее дело. Иностранцам не положено находиться у источника.

— А я говорю, что не отойду, — отрезал Солнцев. — Передай ему.

Переводчик перевёл. Ито побагровел, но спорить не стал, только сплюнул на камень и отошёл к магам на галерее. Солнцев снова уставился на туман. Свет его медленно менялся, становился глубже, и белая пелена начала колыхаться, будто граф смотрел на молоко, поднимающееся в котле.

Некромант вскинул голову.

— Началось.

Туман дёрнулся и втянулся