Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Сено сыми.

— Чего?..

— Сено, говорю, сыми с мешков. И впредь днём езди, по дороге, в открытую, с песнями хоть. Кончилось твоё затемно, Марья. Я сказал.

Марья посмотрела на деда. Потом на Тимку с весами. Потом стащила сено и вдруг выпрямилась на возу во весь рост.

К полудню у весов стояла очередь.

Клич, пущенный по дворам, за ночь обежал округу шибче любого гонца, и везли уже не только замошинские — потянулись заречные, потом дальние. Дед царствовал у весов. Он нырял рукой в каждый мешок по локоть, мял зерно в горсти, нюхал, кидал на зуб, и суд его был скор. Доброе зерно шло на весы. Сырое заворачивалось без жалости и без обиды — «высушишь, привезёшь, моей муке мокрого не надо», — и мужики не спорили, потому что спорить с человеком, который угадывает влагу на зуб, себе дороже.

А Тимка платил.

Серебро отсчитывалось в заскорузлые ладони сразу, без записей и посулов, и оно-то и было главным кличем. Дальний мужик, получив своё, долго смотрел на монеты, потом на колычевскую сторону, потом опять на монеты.

— Это что ж, — спросил он наконец у очереди, — и завтра так будет?

— И завтра, и после, — ответил за всех дед от весов. — Вези, не бойся. Тут теперь завод.

Слово это дед освоил за сутки и выговаривал его с удовольствием, веско, как выговаривал раньше «я сказал».

Мельница молола весь день без продыху. Пела вода в лотке, шелестел шёлком бурат, белый сусек рос на глазах, и замошинская пацанва, прибившаяся к делу сама собой, таскала, подметала и гоняла воробьёв от зерна с такой свирепостью, будто от этого зависела судьба державы.

* * *

Купец приехал под вечер, когда тени от ветел легли через всю запруду.

Прикатил он на крепкой бричке со стороны уезда — сытый, тёртый, с бородой лопатой и глазом цепким, как багор. По дороге, как выяснилось, он встретил заречные возы, спросил, куда зерно, услышал про белую муку и развернул бричку, потому что про белую муку на Севере болтали всякое, а видать её не видал никто.

— Мимо ехал, — объявил он, слезая. — Дай, думаю, заверну, погляжу, чем люди тешатся. Болтают-то красно — белая мука, белая мука… Небось просеяли почище да и рады.

Тимка эту породу знал наизусть. Так в съестную лавку входили перекупщики, когда чуяли настоящий товар, — лицом скучая, глазом горя. Чем громче такой хает с порога, тем вернее купит. Поэтому Тимка спорить не стал и расхваливать не стал тоже. Он молча ушёл в мельницу, вынес миску крупчатки и поставил на ларь. Рядом положил ломоть калача, что не уехал с Пахомом.

И отступил на шаг.

Купец хмыкнул, подошёл вразвалку. Глянул в миску — и вся его ленность кончилась.

Дальше он работал молча и всерьёз. Взял щепоть, растёр у самого уха, слушая скрип. Поднял тонкую струйку против низкого солнца — солнце прошло сквозь неё насквозь. Купец проследил эту струйку до дна. Понюхал горсть. Лизнул. Посмотрел на ладонь, где осталась белая пыльца, и зачем-то вытер её о полу бережно, будто жалко стало. Потом взял ломоть, помял мякиш, поглядел дырочки на свет. Откусил.

Жевал он долго. И с каждым жевком из него выходил человек, который ехал мимо, а оставался купец при деле.

— Так, — сказал купец другим голосом. — Стало быть, не брешут… Чья работа? Южанин сидит?

— Наша работа. Здешняя. Вот мельница, вот мука.

— И много можешь давать?

— Сколько зерна привезут. А возят с утра — сам видал, очередь.

Купец оглянулся на возы, на весы, на полный белый сусек в раскрытых дверях мельницы. Губы его шевелились.

— Беру, — решился он. — Пробную партию возьму, пудов… десять возьму. По чём отдаёшь?

— Вчетверо против простой.

Стало тихо. Даже дед у весов повернул голову.

— В-четверо, — повторил купец по складам, будто ослышался. — Парень. Ты, часом, не угорел у печи? Втрое — и то цена разбойная, за втрое я с тебя крест сниму при народе! Белая, не спорю, да мука ж, не серебро толчёное! Давай по-божески: вдвое с половиной, и я тебе первый друг до гроба…

— Вчетверо, — сказал Тимка. — И торга не будет, дядя, я тебе лучше объясню почему, один раз. Простой муки в державе — море. Ей цена и есть цена, хоть ты лопни. А этой нет нигде. Ни в уезде, ни в столице, ни у южан — я на столичном торгу стоял, я знаю что говорю. Одно место на всю державу, где она есть, и ты сейчас на нём стоишь первый. Товару, у которого ровни нет, цену назначает не тот, кто берёт, а тот, у кого товар.

— Да я ж её по такой цене кому продам⁈

— Боярам. Свадьбам богатым, — Тимка загибал пальцы. — Всякому, кто хочет на столе то, чего у соседа нет. Такие вдесятеро платят, не то что вчетверо, — а их в уезде больше, чем ты думаешь… И последнее скажу. Не возьмёшь — воля твоя, поезжай. Через седмицу-другую придёт синдикатский обоз и заберёт всё подчистую, мне и возить никуда не надо, у меня купец казённый. Только помни тогда: ты первым стоял. Первым был — а станешь последним, и будешь потом у чужих перекупать вшестеро.

Купец смотрел на него. На миску. На сусек. На очередь возов и на деда, который от весов глядел в ответ с весёлым злорадством человека, которому нравится представление.

Что-то в купце доломалось.

— Четыре так четыре, — выдохнул он и махнул рукой. — Грабёж, разбой, запомню я тебя, парень… Всю беру готовую, что есть. И задаток оставлю на будущий помол, чтоб, значит, я первый. Первый — я, уговор? При свидетелях!

— При свидетелях, — согласился Тимка. — Как звать-то тебя, первый?

— Куприян Фомич я, из уезда… — Купец уже тащил с брички укладку, бурча под нос про разбой и про то, что покойный тятенька его за такую цену высек бы, а потом сам бы вчетверо продал. — Зубастый ты, хозяин, не по годам. Чьих будешь-то, скажи хоть,