Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

class="p1">— Во! — Тимка хлопнул ладонью по ларю, и мучная пыль встала столбом. — Сам сказал! Колычев что запретил? Возить к тебе молоть. Десять лет запрету, все выучили. А продавать зерно он запретить не может — зерно не его, мужицкое, и серебро наше. Кидаем клич через людей, что Замошье покупает зерно. За живые деньги, по честной цене, хоть мешок, хоть воз. И погляди тогда, как мужики повезут — наперегонки повезут, через колычевский двор поедут и шапку ему снимут по дороге. Он их мельницами держал да лавкой — а мы им серебро в руку. Серебро, дед, завсегда сильнее запрета.

— А серебро у нас… откуда? — Дед спросил это уже деловито, и Тимка про себя отметил: «у нас». Прижилось.

— Казна при мне. На дело выдана, как всякому мастеру. На первую скупку станет, а дальше мука сама оборот даст. Мы ж теперь не помольщики, дед, пойми ты это. Помольщик сидит и ждёт, чего привезут. А мы сами купили, сами смололи, сами продали. Мы — завод.

— За-вод, — повторил дед по слогам, пробуя слово, как пробовал крупчатку на скрип. — Это как конный, что ли?

— Как конный. Только у нас не жеребята, а мука. Четыре сорта, и каждый — товар… И последнее на сегодня. — Тимка посерьёзнел. — Отцу отпишу всё как есть: мука поставлена, Колычевы развернулись, работаем сами. Лёньку верхом отправлю — Сашка сейчас у Засекиных должен быть, я по дням считал, аккурат там или к Стрешневу тронулся. Лёнька нагонит. И муки нашей в сумку положу, образцы. Пусть попробует.

— Пусть попробует, — согласился дед со значением. — Ну, а мне чего делать, заводчик?

— А тебе — главное. Ты в округе всякого мужика знаешь. Сядь и скажи кому первому клич нести, чтоб к завтрашнему дню вся волость знала — Замошье покупает зерно.

Дед думал недолго. Потом хмыкнул, ушёл в избу — Тимка слышал, как он там двигает что-то тяжёлое, — и вернулся с узелком. Узелок был малый, тряпичный, завязанный на три узла, и звякал он сиротски, по-медному.

— Вот, — сказал дед Велишка и положил узелок на ларь, рядом с тимкиной рукой. — Десять лет собирал. На камень новый откладывал, думал — сменю бегун, может, люди вернутся… Клади в казну, на зерно. Чтоб дело наше было, а не только твоё. Я свою копейку в него положить хочу.

Тимка поглядел на узелок. Медяки, стёртые, тёмные, считанные-пересчитанные долгими зимами. Против синдикатской казны — капля против реки.

Он взял узелок бережно, двумя руками, как брал когда-то закваску Лоренцо.

— В долю принят, Велислав… — Тимка запнулся. — Дед, а как тебя по батюшке-то? Я ж не спросил ни разу.

— Велишка я, — сказал дед. — Пятьдесят лет Велишка, и ты не выдумывай. А по батюшке меня мука звать будет. Белая. Когда на торгу спросят, чья, — вот тогда и назовусь.

* * *

Лёнька уехал на заре.

Письмо Тимка писал ночью, при лучине, пока в дедовой печи доходили калачи. Дело уложилось в десять строк. Мука поставлена, выход такой-то, Колычевы передумали, работаем сами, зерно скупаем, прошу обоз и серебра под оборот. Над последней строкой он просидел дольше, чем над десятью первыми, потому что хотелось написать много, а места не было. Написалось в итоге просто: «Хлеб тут уже хвалят. Приезжай попробовать сам. Тимофей». В седельную сумку легли четыре холщовых мешочка, по горсти каждого сорта. Белый — сверху.

— К Засекиным сперва, — наставлял Тимка, пока Гурьян молча проверял гонцу подпругу, оружие и перемётные сумы. — Я по дням считал, отец там или к Стрешневу тронулся. На тракте нагонишь. Отдашь в руки, лично. На словах скажи — стоим крепко, подмоги не прошу, прошу обоз. Всё понял?

— Понял. В руки, крепко, обоз.

— Гони.

Лёнька дал с места рысью. Роса ещё лежала по низинам, когда он растворился за угором, и Гурьян долго смотрел ему вслед, а потом сказал непонятно кому: парень доедет. Он у нас самый лёгкий.

Больше старший тройки ничего не прибавил, но со двора ушёл последним.

Следом снаряжали Пахома.

Староста ехал в уезд, на большой торг, и сборы его были отдельным представлением. Лукерья Пахомовна трижды переодевала мужа, добиваясь вида степенного, чтоб купцы сразу не выгнали. Сам Пахом волновался.

— Ты, Тимофей, пойми, — говорил он, устраивая в телеге короб. — Я мужик торговый, да торг мой — воз сена продать. А тут купцы уездные, первой руки. Они ж меня словами обойдут, как цыган лошадь. Чего говорить-то им?

— А ничего. — Тимка поправил рушник на коробе. В коробе, переложенные чистым, лежали ночные калачи. — Слушай науку, она простая. Найдёшь мучной ряд. Выберешь лавку побогаче, где хозяин сам сидит. Войдёшь, поклонишься, поставишь перед ним калач — и молчи.

— Как это — молчи?

— Вот так. Молчи, и всё. Он спросит — чьё, откуда, почём. А ты молчи и гляди на калач. Он не выдержит и отломит, купцы все пробуют, у них руки сами к товару тянутся. А как отломит да прожуёт — вот тогда разговор и начнётся. Только уже не ты ему про муку рассказывать будешь, а он тебя расспрашивать. Кто расспрашивает, тот и платит, запомни. Хлеб сам договорит, он у нас речистый.

— Поставь и молчи… — Пахом покатал науку в голове, крякнул. — Мудрёно. А про цену спросит?

— Скажешь, цену хозяин в Замошье назначает, при мельнице. Пусть едет и глядит сам. Нам, Пахом Ерофеич, не торбу продать надо — нам надо, чтоб купцы к нам поехали. Товар возить — их забота, наша забота — молоть.

Третьим выезжал Данила, и его воз был гружён отрубями с высевками.

— Засмеют, — честно сомневался Данила, увязывая рогожу. — За отруби деньги платить. Скажут, сдурели в Замошье, мусор продают.

— Пусть смеются. Ты не спорь, ты горсть покажи да цену назови, она у нас божеская. А рассудит свинья. Она с наших высевок жиреть станет, как боярыня на перинах, — и вскоре те же скотники сами приедут и в очередь встанут. Ты, главное, каждому говори: это с той мельницы, где белую муку делают. Пусть слово ходит.

— Это какое слово?

— Белая мука, — сказал Тимка. — Два слова, Данила. Они теперь за нас работать будут.

А потом пошло зерно.

Первой, ещё до