Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Руки развязаны.

Кобылка вышла на угор. Внизу, в ранних сумерках, лежала усадьба. Мать, наверное, уже ставила тесто к ужину. Фрол постоял, глядя на дым. В седельной сумке, завёрнутые в холстину, ехали маковые баранки из уезда. Мать их любила, а просить не умела. Он возил их молчком, сколько себя помнил, и молчком клал в поставец.

Фрол Акимович вздохнул, сел прямее и надел на лицо гладкое, приветливое выражение, с улыбочкой.

Доклад был собран. Правда — вперёд. Повёрнутое — вглубь.

Своё — под рогожу.

* * *

Отца Фрол нашёл там, где и рассчитывал, — в горнице над книгами.

Аким Захарович по вечерам сводил счёт дня, и в этот час к нему входили только с делом. Фрол вошёл с делом. Баранки он уже оставил в поставце, пока матушка хлопотала у печи, а дорожную пыль отряхнул ещё на крыльце, потому что отец пыли в горнице не любил.

— Вернулся. — Аким Захарович не поднял глаз от книги. — Ну. Сильно там пирожник бедует?

— Не бедует, батюшка. Мелет.

— Знамо, мелет. Мельница живая, я ж ему не пень дал… Харчи сгрузил?

— Сгрузил. Только я не про то, батюшка. — Фрол выдержал ровно столько, сколько надо, чтобы отец оторвался от книги. — Мука у них вышла. Та самая, крупчатка. Я её своими руками держал.

Отец отложил перо.

Дальше Фрол выкладывал первую стопку, то есть правду. Рассказывал он хорошо, потому что товар того стоил. Про белую струйку, которая просвечивает насквозь. Про шёлк на барабане и про то, как он сеет сам, от воды. Про четыре сусека, где из одного пуда выходит четыре товара. Цифры отец любил.

Аким Захарович слушал, глядя из-под тяжёлых век в стену, и по лицу его ничего нельзя было прочесть. Потом спросил единственное, что спросил бы любой мельник в уезде, только мельники спросили бы с ужасом, а он — ровно.

— Меньше чем за седмицу, стало быть, поставили. На дедовой рухляди.

— Так и есть, батюшка.

— Та-ак. — Отец побарабанил пальцами по книге. — А я ему гнилое колесо давал, на смех… Выходит, посмеялся. Ай, пирожник.

И усмехнулся в бороду, а Фрол это «ай, пирожник» услышал, и внутри у него привычно заныло. Он переложил стопки и подал вторую, повёрнутую.

— Только там, батюшка, не всё гладко. Дед Велишка при народе объявил, мне прямо в глаза. Покуда он жив — жёрнов его, и мука с него пойдёт туда, куда он с Тимофеем решит. Слово в слово так. А после на Тимофея показал и говорит — вот наследник стоит.

Пальцы на книге остановились.

— Наследник, — повторил Аким Захарович.

— Наследник, батюшка. Слободской. На твоей земле.

Отец молчал долго. Фрол ждал и не торопил, потому что знал, что сейчас происходит за этими веками. Десять лет назад дед послал Акима Захаровича при всём торгу, и Аким Захарович это проглотил — увёл помол и счёл, что сочлись. А теперь дед с того же крыльца раздаёт колычевское добро в наследство чужим пацанам, и проглотить такое второй раз отцу будет тяжко, тут и считать нечего.

— Мельницу я ему дал, — сказал наконец отец, и голос у него был тяжёлый. — Слово моё, не отпираюсь. Пробуй, сказал. Он попробовал, вышло — честь ему. А только я ему мельницу на пробу давал, Фролка, а не в вотчину. И деду я её не дарил, дед на ней из милости моей сидит… «Наследник». Ишь. Раздают моё, а меня спросить забыли.

— Там теперь Синдикат спрашивать будет, батюшка, — уронил Фрол третью стопку, аккуратно, между делом. — По листу-то. Муку они берут всю, цену казначейша ихняя отпишет, роспись пришлёт. А по росписи, сказывают, и учёт единый пойдёт, по всем мельницам, что в деле. Мерка ихняя, выход ихний, и книги под их глазом. Стало быть, и по нашим трём поедут глядеть.

— По моим? — Отец поднял веки. — В мои книги?

— Порядок у них такой, батюшка. Я почём знаю. Ты же договаривался.

— Пусть сперва доедут, — сказал Аким Захарович, и прозвучало это так, что Фрол понял, что солома легла куда надо.

Тут в горницу влез Степан.

Степан входил, как телега в ворота, — с разгону. Про Замошье он уже слышал от возчиков во дворе, и его распирало.

— Батюшка, это что ж деется! Слободской с полоумным дедом нашу мельницу себе забрали, люди бают! Да я завтра с мужиками съезжу, да мы их оттуда…

— Сядь, — сказал отец.

— Да батюшка…

— Сядь, сказано. — Аким Захарович даже голоса не поднял, но Степана усадило, как рукой. — Съездит он. С мужиками. У пирожника за спиной Синдикат, Веверин, да воевода Вяземский с оружными, да Государь ему чуть не кум, люди сказывают. А ты к нему с мужиками съездишь, дурень. Ты мне весь род под жернов сунешь одним таким выездом. — Он помолчал и прибавил: — Тут не кулаком надо. Тут умом надо.

— Дозволь мне, батюшка, — сказал Фрол.

Он сказал это спокойно и ни секундой раньше, чем следовало. Отец повернул к нему голову.

— Торг — моё дело, ты сам ставил. Я с Замошьем улажу по-соседски, без шума. Дед упрямый, да и на упрямых свой ключ есть. А тебя дёргать не стану, у тебя сев на носу. Понадобится твоё слово — приду и спрошу, без спросу твоим именем сорить не буду.

Вот последняя стопка и легла.

Аким Захарович глядел на старшего сына секунд пять. Фрол стоял спокойно, потому что прятать ему в эту минуту было нечего. Всё сказанное было правдой. До последнего слова.

— Веди, — сказал отец и придвинул книгу обратно. — Торг твой, тебе и вести. Только гляди у меня, Фрол. Лист я подписывал, а я слову хозяин. Что ты там наговоришь — то, выходит, я наговорил. Не оступись.

— Не оступлюсь, батюшка.

* * *

Утром матушка подняла дом запахом.

Дарёный мешок приехал с телегами в ночь, и возчик передал от Тимофея поклон, а Прасковья Ниловна, как услыхала, от кого мука, так в то же утро и встала к