Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Ели молча, потому что говорить было некогда.

— Мать. — Аким Захарович разломил второй, поглядел на белый мякиш в дырочках, тянущийся за коркой. — Это откуда ж мука такая? Из уезда привезли? Так я вроде не велел.

— Из Замошья, батюшка, — просияла Прасковья Ниловна. — Тимошина! Он с телегами мешок прислал, дарёный, и поклон прислал. Я ж говорила — хороший мальчик, а вы всё…

Степан поперхнулся и уставился на недоеденную булку с таким лицом, будто она его укусила.

А отец дожевал. Не спеша дожевал, огладил бороду, поглядел на булочку в руке, на мякиш, на корку. И засмеялся всласть, так, как смеялся в тот самый вечер.

— Ай, пирожник! — гремел Аким Захарович на всю горницу. — Ведь привёз! На стол мне привёз, слободской, — ешьте, мол, Колычевы, да нахваливайте!.. — Он отломил ещё и съел, качая головой. — И ведь нахваливаю, мать. Вот те крест, нахваливаю. Зубастый, ай, зубастый…

Смеялся отец долго. Матушка цвела у печи. Степан мрачно доедал, потому что не доесть такое было выше его сил, и злился от этого ещё больше.

А Фрол Акимович ел молча и улыбался, где положено.

Внутри у него было ровно и холодно. Который раз он смотрел, как отец светлеет из-за чужого пацана.

После завтрака он велел седлать и выехал со двора — по торговым делам, как выезжал тысячу раз, и никто не поглядел ему вслед.

Руки теперь развязаны.

Пыль за Фролом ещё висела над угором, а дед уже работал.

Он ходил по мельнице кругами и готовился к войне — по-своему, по-стариковски. Проверил засов на дверях. Поглядел запоры на сусеках. Потом принёс откуда-то дрын в руку толщиной и поставил его у входа, и по всему выходило, что воевать дед собрался так же, как воевал десять лет: сесть на своё добро и держаться, покуда дышит.

— Ты, пекарь, вот чего, — говорил он на ходу. — Муку белую нынче же перепрячем, в клеть, под замок. Шелка твои — туда же. Теперь гляди, как Колычевы воюют, я учёный. Сперва помол уведёт… — Дед осёкся и фыркнул. — Тьфу. Помол он у меня десять лет как увёл. Лавку закроет… и лавка закрыта. — Он остановился посреди мельницы с дрыном в руке и, кажется, сам удивился. — Это что ж выходит. Нечем ему меня брать. Всё, что было, он на мне уже истратил.

— Во, — сказал Тимка. — Сел? Теперь слушай.

Он сидел на мучном ларе, болтал ногой и думал — давно уже думал, с самого фролова «до встречи, наставник». Думалось ему сегодня хорошо. Зло и ясно.

— Ты, дед, воевать собрался как? Сидеть и держаться?

— А как я умею. — Велишка пристроил дрын к стене. — Раз пересидел — и два пересижу. Мне не привыкать.

— Пересидеть — не победить. Ты раз пересидел — десять лет из жизни отдал. Теперь сколько отдашь, все?

Дед набычился, но смолчал. Крыть было нечем.

— Я тебе лучше расскажу, как мой отец воюет, — сказал Тимка. — Ты его каким себе представляешь? Ну, вот который бурат рисовал, мочку придумал.

— Знамо каким. — Дед пожал плечами. — Учёный человек. По чертежу видать — голова светлая. Сидит, поди, в столице над книжками, с пером, тихий такой…

Тимка засмеялся. Честно пытался удержаться — и не смог, так развезло.

— Тихий. Ох, дед… Ладно, слушай быль. Этой весной Князь на моего отца осерчал — крепко, по-государственному. Сам не прав был. Нельзя так с моим отцом говорит. Но то ладно. И значит велел Слободку нашу блокадой обложить: стража на входах, торг Сашке перекрыть, чтоб ни покупателя к нему, ни товара от него. Удушить нас решил, чтобы отец к нему на поклон пошёл. Любой бы на его месте что сделал? Либо на поклон пошёл, либо сел бы на своё добро и держался. — Тимка покосился на дрын у стены. — Как некоторые.

— Ну. А он?

— А он в двери запертые не стал ломиться. — Тимка выдержал, как Сашка учил держать паузу. — Он окна прорубил. И через те окошки в стенах нашей Слободки торг и пошёл. Стража у дверей стоит, двери на замке, всё по княжьему слову — не подкопаешься. А вдоль стены очередь на полверсты, и из окошек еда идёт горячая, прямо в руки, и серебро в те же окошки обратно. Я ж эту еду и пек в нашем трактире. Слободка его потом на руках носить была готова. И знаешь, чем кончилось? Отец князя при всех на бой вызвал. На кулинарный турнир. Мы против лучших поваров державы и заморских тоже. И мы победили, дед. Понял? Князь теперь с ним за одним столом ест.

Дед молчал долго.

Он стоял посреди своей мельницы, и было видно, как у него в голове с хрустом, поворачивается картина мира. Учёный человек с пером поворачивался — и вставал на его место уличный, зубастый, страшноватый боец.

— Двери заперли — он окна прорубил, — проговорил наконец Велишка. — Ишь ты… Это, стало быть, он не там дерётся, где его ждут.

— Во, дед. Ты понял. — Тимка спрыгнул с ларя. — Сашка никогда не бьётся там, где ждут. Ждут у дверей — он в окно. Ждут обороны — он наступает, да не в лоб, а сбоку, откуда не глядели. И бьёт один раз, но так, что второго не надо… А теперь скажи мне: Колычевы от нас чего ждут?

— Чего… — Дед кивнул на дрын. — Этого и ждут. Что сядем на жёрнов и будем отбиваться. Помольцев сторожить.

— А помольцы нам нужны?

Дед открыл рот — ответить, что мельнице без помольцев смерть, как отвечал бы любой мельник на свете последнюю тысячу лет. И не ответил. Глаза его сошлись на белом сусеке, и в них начало заниматься.

— Погоди… — сказал он медленно. — Погоди, пекарь…

— Не годи, дед. Говори.

— Это выходит… нам зерно не везти должны. Нам его… — он выговорил это, как выговаривают ересь, шёпотом, — купить можно?