Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

— Ишь ты, — крякнул Велишка с уважением.

— Ага. — Тимка пожал плечами, и в этом нехитром движении проступила вся Слободка разом. — Сашка у нас затейник, у него кругозор богатый. А я с улицы, дед. У меня всё просто: сказал — бей. Слова на них тратить жалко… Пошли работать.

Уезжали мы погожим утром, и двор, с которого мы уезжали, было не узнать.

Совсем недавно нас тут встречала туча на крыльце да пыльная людская с трёхногим столом. Теперь у навеса дышали жаром две печи. Два куба вели каждый свою песню. Старший гнал сырец из третьего чана, малый перегонял начисто вчерашнее, а между ними ходил Ерёма Гаврилыч. Ходил он теперь по-новому, этот шаг завёлся у него после суда. Не гордый шаг, нет. Просто мужик перестал втягивать голову, будто ждёт окрика в спину.

— Клим! Четвёртый чан цедить пора, он дошёл, я слушал! Савелий Кузьмич, у малого тяга гудит, глянь поддувало!.. Фимка!

— Тут я! — Фимка возник у змеевика раньше, чем отзвучало имя.

— Чего капля говорит?

Фимка наклонился к трубке и поймал каплю на ладонь. Растёр, понюхал, всё по науке, и лицо при этом держал такое серьёзное, что у меня потеплело под рёбрами.

— Тело идёт! Чистое, хлебом пахнет. До псины далеко, я слежу!

— Следи. Ты у меня нос.

Санька работал у дровяного склада. Работал он молча, как делал молча всё на свете, и за это время успел перекласть поленницу так ровно, что Савелий ходил на неё любоваться, и обещался взять его в ученики. Братья теперь состояли при деле. Жалованье Ерёма объявил им при всём дворе, по-хозяйски, а вечером того же дня сам съездил и перевёз сюда их мать.

Звали её Авдотьей. Была она тихая вдова с белёсыми, как у Фимки, бровями, и к поварне в дворне встала так, будто всегда там стояла. Стряпню её я попробовал в первый же вечер. Щи у неё вышли знатные, а пироги с яйцом и зелёным луком удались такие, что Гришка кругами ходил возле поварни, пока Авдотья его не поймала и не накормила.

Заметил я и ещё одну вещь. Замечать — моё ремесло, от него никуда не денешься. За обедом Ерёма Гаврилыч поблагодарил её за пирог. Сказал обычные слова, ничего особенного. Только в доме, где гремели ухваты, обычное слово за столом звучит громче грома. Авдотья вспыхнула, Ерёма уткнулся в миску, и оба долго занимались едой с большим тщанием.

Я промолчал. Тесто не торопят. Оно подходит само, была бы опара добрая.

Телеги грузили всем двором. Припас, снаряжение, гостинцы от хозяина. Последним Клим с Санькой вынесли бочонок, и несли они его очень бережно. Был он малый, ведёрный, стянутый свежими обручами, а по торцу шла выжженная метка. Ерёма выводил её калёным гвоздём полвечера.

«Засекинский. Медовый».

— Первый выгон, боярин. — Ерёма огладил торец ладонью. — С того самого чана, с четвёртого. Ты сказал, князьям на стол. Вот и вези. А я тут ещё нагоню, у меня теперь два куба да солодовни на подходе. Стоять некогда.

— Князьям и повезём. — Всеволод оглядел бочонок с хозяйским прищуром. — А я твоему мёду, Ерёма Гаврилыч, в столице одно место знаю. Сидит там одно собрание, душ сорок. Глядишь, с одного ковшика и законы добрее пойдут.

— Рано им, — сказал я. — Дума с двух ковшиков нам всю Правду перепишет. Потом разбирай.

Дворня засмеялась. Смеялись тут теперь легко, двор отвык бояться каждого звука.

Прощание вышло коротким и правильным. Веруша вынесла мне на дорогу узел с пирогами, сунула в руки и убежала, застеснявшись. Фимка с Гришкой жали друг другу руки долго, торжественно, как два воеводы на рубеже.

— Приедешь в Слободку, я тебе Арену покажу, — обещал Гришка. — И печи наши. У нас печь во, с твой дом!

— А я тебе покажу, как солод проращивать. Меня дядька Ерёма научит, сам сказал. А ещё я теперь главный по головам… по головам и хвостам, — поправился Фимка и покосился на меня.

Последним подошёл Ерёма.

Он постоял, пожевал губами. Я уж решил, что мужик так и уедет в своё молчание, но тут он полез за пазуху и достал тряпицу. В тряпице лежало моя инструкция, что я давал ему в столице. Была она протёртая на сгибах до дыр и латаная подклейкой. Читана она была, по всему видать, сотню раз.

— Вот. — Ерёма развернул её бережно, как дорогую вещь. — Тут в конце писано. Сделаешь по писаному, и половина дела твоя. Вторую, писано, привезу сам. — Он сложил листок и убрал обратно за пазуху. — Привёз, боярин. Всю привёз, да ещё с лихвой… Ты только понимай. Я ведь тебе не за кубы кланяюсь. Кубы что. Железо.

Договаривать он не стал, да и не надо было. Мы обнялись коротко, под скрип выезжающих телег.

Караван вытянулся за ворота, и я обернулся с седла. Двор Засекиных вышел провожать весь. Дворня сгрудилась у поварни, Савелий с Климом встали у навеса, Веруша глядела с крыльца. А впереди, у самых ворот, стоял Ерёма Гаврилыч. По правую руку от него встал Фимка, по левую Санька, и чуть позади, у колодца, держалась Авдотья.

Совсем недавно на этом дворе жил человек, которого ели поедом в собственном доме. Теперь у ворот стояло что-то очень похожее на семью.

Я отвернулся и стал смотреть на дорогу. Дальше у них пойдёт само. Опара добрая.

* * *

До стрешневских угодий ходу было два дня, и дорога выдалась такая, что хоть песни пой.

Май стоял в полной силе. Черёмуха цвела по оврагам белыми волнами, над лугами висели жаворонки, и тракт после недавнего дождя лежал ровный, без пыли. Караван шёл ходко. Гришка опять выпросился в конный дозор и ехал при Радко прямой, как копьё. Девчонки в возке держали дверцу открытой, потому что в такой день сидеть взаперти было преступлением.

Разговор начался, как всегда, с Гришки.

— Пап. А зачем мы целую бочку простого везём? У нас же медовый есть, вон, в соломе едет. Медовый же лучше.

— Медовый лучше, — согласился я. — Медовый князьям на стол. А простой у нас не для стола, Гриш. Простой у нас