Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

— «Сдох бы я без тебя, старый рыжий друг», — с горечью подумал он.

Ратмир всё же нашёл в себе силы и через боль принял сидячее положение. Голова поплыла, и он переждал, упершись здоровой рукой в лёд. Левое плечо висело как-то не так. Он ощупал его правой ладонью поверх тулупа и нашёл, что головка кости ушла вперёд и вниз, под ключицу, а на своём месте её нет.

Вывих. Такие Дмитрий вправлял дружинникам очень легко, а Ратмир не раз держал раненого за плечи. Дмитрий упирал пятку лежащему в подмышку и тянул за руку, пока не щёлкнет.

К сожалению, сейчас тянуть было некому.

Ратмир поднялся на ноги. Постоял, пока в глазах не перестало кружиться. Потом подошёл к коню, встал боком к промёрзшей туше, набрал воздуха и ударил плечом в лошадиный бок.

— Ух ты, сука… — прохрипел Ратмир. У него в глазах потемнело от боли, и он опустился на колено.

Когда темнота отошла, он ощупал себя, хотя и так знал, что кость с места не сошла.

— Сука, — выругался Ратмир понимая, что эти незабываемые ощущения ему предстоит испытать вновь.

Он встал ещё раз. Теперь ударил под углом, снизу вверх, так, как тянул Дмитрий. Хрустнуло. Боль полыхнула до самых зубов, потом сразу отпустила. Он пошевелил пальцами, и они слушались.

— Кха, — вырвало Ратмира. Совсем немного, желчью, на лёд рядом с конской головой. Он утёр рот рукавом и постоял немного, приходя в себя.

Потом стал собираться.

Сабля была на нём, никуда не делась. С седла он снял арбалет с колчаном и мешочек с едой, который сшила ему Марфа (жена). В мешочке лежали сухари с салом и соль в кожаном кисете. Пистоль лежал в седельной кобуре, и порох на полке был сухой. Ратмир сунул пистоль за пояс.

Впереди, шагах в трёхстах, чернел распадок и над ним лес. Позади, там, где ударили первые стрелы, на льду лежали тёмные бугорки. Шесть или семь.

Он пошёл к ним. Ноги гнулись плохо, плечо при каждом шаге отзывалось глухой болью.

Из-за левого берега поднимался месяц, он служил единственным источником света.

Первым лежал парень, которого Ратмир знал по имени. Ванька… стрела вошла ему в горло, под подбородок, и он умер сразу. Ратмир закрыл ему глаза. Веки замёрзли, и он придержал их пальцами, пока не остались как надо.

Второй лежал под конём. Ратмир вытащил его за ногу и перевернул. И тот тоже был мёртвым. Третьего он не узнал, потому что лицо было залито замёрзшей кровью. Ещё трое лежали дальше, почти в ряд, где их достал залп, и все были холодные.

И когда Ратмир уже потерял надежду найти хоть кого-то живого, увидел, что последний… седьмой ещё дышит.

Он сначала не поверил. Наклонился, приложил ухо к губам. Дыхание было слабое, с хрипом, но оно было.

Гордей. Из тех сирот, что набрали в Курмыше пять лет назад. Тощий был тогда, а сейчас раздался в плечах, женился по осени. Он лежал на боку, поджав ноги. Шлем на нём был сбит набок, у виска на шлеме зияла вмятина, а из-под края шла и застыла кровь.

Стрела скользнула по шлему. Не пробила, но падение с лошади разбило голову. Ратмир осторожно снял шлем. Под ним, над виском, была рваная рана в два пальца длиной, а вокруг неё шишка с куриное яйцо.

Ещё одна стрела торчала в бедре, ближе к колену. Ратмир потрогал древко, оно качнулось легко. Неглубоко вошла, в мясо, тулуп смягчил.

— «Раны головы самые непредсказуемые, — вспомнил он слова Дмитрия. — Может через час встать и пойти, а может лежать неделю, а потом взять и помереть. За такие травмы даже я не возьмусь!»

Ратмир перекрестился.

— Гордей, — позвал он. — Слышишь меня?

Парень не отозвался.

Ратмир выпрямился и посмотрел на лес. Тащить его на себе он не мог, плечо не выдержит и полсотни шагов. Оставалось мастерить волокушу.

До леса он добрался, полез по надуву на четвереньках, съехал, полез снова, зацепился за корень и вытянул себя наверх.

В лесу было темнее. Ратмир нашёл молодой ельник и срубил саблей две жерди в руку толщиной. Рубил он одной правой, а левую только подставлял. Потом нарубил лапника. Связал жерди поперечинами из ремней, снятых с убитых коней, и настелил лапник.

Волокуша вышла кривая. Зато держала.

Он стащил её на лёд и повёз к Гордею. По дороге собрал то, что нашёл у мёртвых. Два арбалета, оба зарядил. Ванькин пистоль с рогом пороха. Кисет с пулями. Колчан с болтами. Саблю Гордея, потому что она отстегнулась при падении и лежала в трёх шагах от хозяина.

Гордея он перекатил на лапник. Тот застонал, но не очнулся. Ратмир накрыл его тулупом с мёртвого Ваньки, привязал ремнём поперёк груди, чтобы не съехал, впрягся правым плечом в петлю и пошёл.

След отряда при свете месяца читался хорошо. Кони шли к распадку, туда же шла погоня, и лёд между был весь истоптан. Кое-где лежали стрелы, вмёрзшие в наст.

Первого татарина он нашёл шагов через сто. Тот лежал на спине со стрелой под ключицей, и оперение у стрелы было Ивино.

Дальше лежали ещё двое, оба голые до рубахи. У одного за пазухой Ратмир нашёл кошель. Серебро, монет двадцать.

Он поднёс одну к месяцу.

Монета была тонкая и кривая, с вязью по кругу, а посередине стоял знак, похожий на рогатую вилку. Этот знак он видел. В Сарае, когда вскрывали ханскую казну, дьяк при нём разбирал сундук и откладывал такие в отдельную кучку.

— «Астрахань», — вспомнил Ратмир рисунок.

Он ссыпал монеты обратно и сунул кошель за пазуху.

Ратмир сел на волокушу рядом с Гордеем, потому что ноги подкосились. Голова кружилась, второй раз за вечер. Он опустил её к коленям и переждал.

Он помнил, как летел через конскую шею. Откуда-то с края ему запомнилось, как чёрный конь развернулся на льду. К нему. Дмитрий развернулся, чтобы поднять его, и это было последнее, что он видел.

Дмитрий не бросил бы его на льду. Ратмир знал это так же, как знал, что у него две руки. Если Дмитрий жив, он бы дождался темноты и пришёл за ним.

Но он не пришёл.

Ратмир заставил себя встать. Впрягся снова.