Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов
Где-то впереди, над крышами, торчал тонкий глиняный минарет с деревянной надстройкой наверху. Пока я на него смотрел, оттуда закричал муэдзин*. Голос тянулся над крышами долго и высоко, и часть людей на улице остановилась, а кто-то опустился на колени прямо у стены. Нукеры ехали дальше, и мы вместе с ними. Минарет я запомнил, как ориентир. Если я правильно помнил, то по нему в любом городе можно найти середину.
(От авторов: Муэдзин (от араб. муаззин — «возвещающий») — в исламе человек, который призывает верующих к молитве (намазу). Его призыв называется азан).
На углу, у колодца, стоял русский мужик с коромыслом. Босой, в рубахе, которая когда-то была белой, и с русой бородой. Он увидел меня и замер с полными вёдрами.
— Господи, помоги, — прочитал я по губам.
Больше он ничего не сделал. Отвернулся к стене и ждал, пока мы пройдём. Я его понимал. Полоняник, у которого за спиной хозяин, может разве что перекреститься, да и то незаметно.
Люди кричали. Без злобы… скорее, как на ярмарке. «Урус». «Тимер-шайтан». Кто-то бросил в меня рыбьей головой, она попала в раненое плечо, и я стиснул зубы. Айдар, который ехал впереди Тимербека, обернулся на крик и улыбнулся. Ему, как и Касиму, доставляло удовольствие моё страдание.
Меня провели через город, как трофей. Хромой, грязный, в рваном кафтане, со связанными руками. Шапки на мне не было, волосы отросли и лезли в глаза, борода росла, как хотела.
Сегодня весь город увидел, что русских можно бить, и мальчишки на крышах расскажут про это своим детям. Касим это понимал, потому и велел меня стащить.
— «Когда выберусь…» — сказал я себе.
Слово «если» я выкинул из головы где-то на сотом шаге. Осталось «когда». Я вернусь сюда. Приду с полками и с сотней «Рысей», и тогда мы с Касимом вспомним этот день.
Дворец стоял на бугре, самом высоком в городе, и его было видно издалека по крышам. Стена вокруг него была глиняная, как всё здесь, но толще городской и выше, в две сажени. Поверх неё шёл зубчатый край. Ворота в стене были обиты медью.
За воротами открылся двор.
Широкий, шагов в сто, и весь замощён плоским камнем. Первый камень, который я увидел в этом городе. Посреди двора стоял колодец с воротом, и вокруг него теснились кони, каждый под богатым седлом. Вдоль левой стены тянулись конюшни.
Народу во дворе было много. Беки в халатах, по которым можно было прикинуть доход, и при каждом по три-четыре нукера. Купцы кучками, в чалмах, армяне в чёрном, двое генуэзцев в коротких плащах. Писцы с чернильницами на поясе, слуги с блюдами.
И все они смотрели на нас.
Тимербек слез с коня. Верёвку он не отдал никому, держал в руке.
Хана во дворе не было. Я поискал глазами возвышение, паланкин, что угодно, куда мог бы сесть человек, ради которого всё это собрали. Ничего. Только Мансур-бек, который повёл мурз к двери, и Касим, который шёл впереди всех.
— «Не вышел, — отметил я. — Хотя чему я удивляюсь? К хану ходят, а не он ходит».
Мы прошли в большой длинный зал. Пол был устлан коврами в несколько слоёв, и на них у стен сидели люди. У правой стены человек двадцать, по левой столько же. В дальнем конце стояло возвышение, тоже крытое коврами, и на нём сидел хан.
Меня поставили посередине, шагах в двадцати от него, и подсекли под колени. В этот раз я успел подобрать левую ногу и упал на правую.
Сеид-Махмуд сидел, скрестив ноги, и локтем левой руки опирался на подушку. Сухой человек лет сорока пяти, с узким лицом и с короткой седеющей бородой. На нём был шёлковый халат, чёрный с золотом, поверх другого, зелёного, и соболья шапка с пером.
За ним стояли двое с саблями наголо. По бокам возвышения сидели четверо стариков в богатых халатах. Мансур-бек занял место среди них, значит, это и были карачи. Касим сел по правую руку от отца, на ступень ниже.
Тимербек и Айдар вышли вперёд, встали на колени и коснулись лбом ковра. Потом сели на пятки, и Тимербек заговорил.
Говорил он долго. И судя по тому, как он жестикулировал, он описывал моё пленение.
Хан слушал молча. Один раз, когда Тимербек показал на меня, он чуть повернул голову, но длилось это недолго.
Айдар говорил после старика. В его речи я выловил «Ибрагим», «Сура», «Казан» и своё имя. Дважды.
Хан ответил, и я едва расслышал набор звуков. Но в зале в этот момент замолкли все. Он сказал пять или шесть фраз, и на каждой мурзы кланялись до ковра.
Потом он посмотрел на меня.Долго. Потом что-то сказал. Мне.
Я покачал головой.
— Не понимаю, — сказал я по-русски. — Не знаю языка.
Он не удивился. Хлопнул в ладоши, один раз, негромко.
Из-за полога справа вышла женщина.
В этом зале, где на сорок с лишним человек не было ни одной бабы, она смотрелась как ошибка. Ей было лет тридцать. Лицо открыто, только на волосах тонкий шёлковый платок. Чёрные брови, светлая кожа с оливковым отливом, маленький рот, тёмные глаза, которые она держала в пол. На запястьях серебряные браслеты, штук по пять, и они звенели при каждом шаге. Она подошла, встала между мной и возвышением, чуть сбоку, и низко поклонилась хану, что платок коснулся ковра.
— Хан велит спросить твоё имя, — сказала она по-русски с легким акцентом.
— Боярин Дмитрий, — усмехнувшись ответил я. — Строганов. — Будто хан этого не знал.
Тем временем женщина перевела, и хан кивнул. После чего спросил что-то у Тимербека. Я же воспользовался возможностью и спросил у женщины.
— Как тебя зовут? — спросил я.
Она замялась, покосилась на хана.
— Нурбану, — сказала она тихо.
Я не сдержался.
— Здесь так не зовут.
Она глянула на хана ещё раз. Но он внимательно слушал Тимербека и, казалось, не слушает нас.
— Я из гарема повелителя. Родом из Османской земли.
Вдруг хан что-то прикрикнул. Нурбану вздрогнула, вжала голову в плечи и залепетала по-татарски, часто кланяясь. По голосу это было похоже на «простите, повелитель, виновата, повелитель». Хан махнул рукой, и она распрямилась.
— Сейчас я скажу