Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

Она перевела дух. И добавила шёпотом, едва шевеля губами:

— Поклонись. Или ты его разгневаешь.

Я немного подумал.

Можно было выпрямить спину и показать залу, что русский боярин перед ханом не гнётся. И скорее всего это стоило бы мне головы.

Я упёрся связанными руками в ковёр и поклонился. Бедро при этом отозвалось так, что поклон вышел долгим, и со стороны это, наверное, смотрелось почтительно.

Когда я поднял голову, хан улыбался. Чуть-чуть, одним углом рта. Ему понравилось.

— «Ну и ладно, — подумал я. — Пусть радуется».

В этот момент из-за того же полога, откуда вышла Нурбану, вышел старик в белой чалме. На поясе у него висела связка ключей, и при каждом шаге она звенела. Следом шёл молодой с доской и с пером, он сел на ковёр у ног старика и приготовился писать.

— Казначей? — спросил я у Нурбану вполголоса.

Она кивнула, не поворачивая головы.

— Хазинадар. Ключи от казны у него, — очень тихо ответила она.

Хан заговорил. Нурбану переводила мне, а казначей в это время делал знаки слугам, и те выносили из-за полога подарки.

— Мурзе Тимербеку, сыну Сулеймана, за верность и за храбрость повелитель жалует саблю.

Сабля была в ножнах, обтянутых зелёной кожей, и в рукоять были вставлены красные и синие камни. Тимербек принял её на обе ладони, поцеловал ножны и прижал ко лбу.

— И мешок серебра.

Мешок был кожаный, размером с добрую дыню, и слуга нёс его двумя руками. Ханские таньги, я такие видел в Казани, мелкие кривые монетки с полустёртой вязью. По весу там был не один фунт.

— Мурзе Айдару то же.

Айдару вынесли саблю в чёрных ножнах и такой же мешок.

— И повелитель жалует обоим мурзам новые кочевья.

Вот тут Тимербек поднял голову. До этого он кланялся, не разгибаясь, а тут поднял, и я увидел его лицо. Старик ждал ИМЕННО этого.

— На займище между Итилем и Ахтубой, выше Хаджи-Тархана. Там заливные луга. Трава высокая. Скот зимой не голодает.

Хан говорил ещё, и Нурбану переводила про границы, про какие-то урочища, названия которых мне ничего не давали.

Одно я понял, что земли находятся выше Астрахани. Между Волгой и Ахтубой. То есть ближе к Сараю…

— «Хитёр, — подумал я про хана. — Он им давал землю, чтобы те на границе стояли».

Пойдёт Москва на Астрахань, первыми под удар лягут они.

Ход был красивый.

Мурзы кланялись. В какой-то момент хан коротко махнул рукой, как отгоняют муху, мол, уходите. Тимербек с Айдаром пятились до самого выхода, не поворачиваясь спиной, и слуги несли за ними сабли с мешками.

Потом хан сказал что-то страже. Двое взяли меня под руки, подняли и куда-то повели.

Я ждал, что скоро придётся спускаться по лестнице в подземелье, в ямы с сыростью. Меня тащили узкими побеленными коридорами, потом по лестнице, но вверх, потом ещё одним переходом.

И вскоре передо мной открылась дверь и меня втолкнули внутрь.

Комната была небольшая, шагов шесть на пять. Стены глиняные, побелены. На полу кошмы, поверх кошм подушки, штук пять. Низкий столик в углу и даже окно. Правда, в нём была вделана кованая решётка — четыре прута крест-накрест. За решёткой виднелся двор, через который меня недавно вели. Кони, люди, колодец, факелы по стенам, которые как раз зажигали. Сверху всё это смотрелось спокойнее.

Я подёргал прут, но тот был вмурован намертво.

На мой взгляд, решётка была единственным, что напоминало о плене. Всё остальное было чище половины боярских горниц в Москве.

Я сел на кошму, вытянул ногу и размотал повязку. Стежки держали. Нижний чуть сочился, но сукровицей, без гноя. Плечо я потрогать не мог, но оно не горело. Рука выше локтя зажила почти. Я замотал бедро обратно и стал ждать. Чего — не знал… и благо, что недолго.

Дверь без стука открылась. Вошла Нурбану, а за ней двое слуг, которые встали у входа и не поднимали глаз. Стражника в коридоре я тоже увидел, он стоял с копьём.

— Слуги заберут твою одежду, — сказала Нурбану. — Она грязная. Потом принесут тебе другую. — Она сделала паузу. — Также тебе принесут купель.

— Эмм… хорошо, — удивленным тоном произнёс я.

Она стояла, сложив руки, и ждала чего-то ещё.

— Я пленник или гость? — спросил я.

— Пленник, — не задумываясь ответила она.

— Тогда почему такой приём?

— Не могу знать.

— Да ладно тебе.

Она посмотрела на слуг, сказала им два слова, и они вышли. Дверь осталась приоткрыта, но за ней стоял только стражник, а русского он, судя по всему, не знал.

Нурбану переменилась. Плечи развернулись, подбородок поднялся, и взгляд… он был другим. Кроткой наложницы, которая лепетала перед ханом, в комнате больше не было.

— Слушай меня, Строганов, — сказала она. — Приём такой, потому что повелитель хочет от тебя того, что можно получить только от живого. Пока ты ему нужен, тебя моют и кладут на подушки. Как только ты станешь упрямиться, тебя отсюда выведут и скинут в яму.

— Опять от меня что-то нужно, — ехидным тоном проворчал я.

— Не строй из себя глупца, — она не повысила голос, но каждое слово выговорила отдельно. — Слухи о тебе дошли и до нас. Про огонь, который рвёт конницу, и про горшки, которые бросают руками. Хан желает получить твои знания. А когда ты скажешь ему «нет», а ты скажешь… О, я много видела на своём веку, и видела воинов, похожих на тебя. И что-то мне подсказывает, что скоро ты окажешься в наших пыточных.

Я промолчал. Спорить с ней было незачем.

— Откуда ты? — спросил я.

— Синоп. Мой отец был кадий (судья). Он служил ещё старым бекам. Потом султан Мехмед взял город, отец стал никем, а я стала товаром. Меня доставили в Кафу, а потом сюда. — Она сказала это с призрением, и подняв взгляд. — Я достаточно тебе рассказала.

— Русский у тебя хороший.

— Невольницы. Купцы. Здесь много русских, боярин. Больше, чем ты думаешь. Половина из них в рабских ошейниках.

Она посмотрела