Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

Ворота открыли не сразу.

Отряд стоял перед ними шагах в пятидесяти, и я успел их рассмотреть — створки были из толстых досок, окованных полосами железа. Над воротами торчала глиняная башенка, и я заметил сидевших в ней двоих воинов с луками. У самых створок стояла стража. Я насчитал восьмерых: копья, щиты, луки в саадаках, стёганые халаты до колен, остроконечные шапки с меховой опушкой. При этом кольчугу я заметил только на одном, остальные были в халатах.

Солнце уже начало садиться за город и било нам в глаза поверх стены.

Посад жил своей жизнью и на нас глядел вполглаза. Из землянок выходили женщины с вёдрами. Мальчишки, которые кричали «Тимер-шайтан», подобрались ближе и теперь шли рядом с моей кобылой, шагах в десяти, с интересом разглядывая меня. Один поднял с земли кусок навоза, видимо, чтобы запустить в меня, но старший дал ему по руке, и кусок упал.

Потом за воротами загремело. Звук был неожиданным, и я сначала подумал, что это погода чудит.

Оказалось, барабаны-накры, а следом заревели с надсадным звуком длинные трубы, и у меня почему-то возникла ассоциация, что кого-то хоронят. Тем временем створки ворот поползли внутрь, и из ворот выехали всадники.

Их было десятка два. Все на хороших конях, в кольчугах поверх цветных халатов. Впереди ехал человек лет пятидесяти в лисьей шапке. Борода у него была крашена хной и на закате отдавала медным цветом. За ним ехал парень с чашей в руках, а по бокам двое трубачей, которые до сих пор давили на мой слух.

Тимербек слез с коня первым. Айдар за ним. Оба пошли навстречу пешими, и я отметил, что старик идёт медленно, с прямой спиной, а Айдар держит раненую руку чуть на отлёте, чтобы все видели повязку.

Меднобородый тоже слез. Правда, ему помогли двое. Он обнял Тимербека, потом Айдара, потом принял у парня чашу и с поклоном подал её Тимербеку. Тот отпил, передал Айдару. Айдар отпил и вернул. Всё это сопровождалось долгой певучей речью. Я слышал «хан», слышал «Сеид-Махмуд», слышал «батыр». Остальное пролетало мимо.

— Это Мансур-бек, — сказал Юсуп мне вполголоса. — Из Мангытов*. Карачи. Большой человек.

Кто такие карачи я примерно знал. Четыре старших бека при хане. Значит, к воротам прислали не абы кого, и подарок хану нравился заранее.

(От авторов: Мангыты (мангыт, мангит) — одно из крупнейших и влиятельнейших тюрко-монгольских племён в составе Золотой Орды и её наследников. К XV веку мангыты стали фактически доминирующей политической силой. Именно из мангытской знати вышли многие беки и эмиры, которые по влиянию могли соперничать с самими ханами. Так что фраза «из Мангытов» в тексте — это указание на принадлежность к мощному роду, чей вес в степи не требовал пояснений.)

Мурзы стояли довольные. Айдар выпрямился так, что казался выше на полголовы. Два оборванца с солончака, у которых три года дохли овцы, слушали, какие они герои, и всё благодаря хромому мужику со связанными руками.

Из-за спины Мансур-бека выехал ещё один.

Он был молодым, от силы лет восемнадцати. Я обратил на него внимание сразу, потому что все остальные отступили, давая ему дорогу, а Мансур-бек поклонился ему ниже, чем перед этим кланялся мурзам. На нём была шапка с собольей опушкой, пояс в серебряных бляхах, сабля в зелёном сафьяне, перстень на большом пальце. Конь под ним стоил, надо думать, больше всего кочевья Тимербека вместе с людьми.

— Касим, — сказал Мансур-бек и ещё что-то добавил.

Имя я разобрал, потому что его повторили несколько раз, и каждый раз голову клонили.

— «Царевич, стало быть… сын хана», — догадался я.

Касим слушать речи не стал. Он тронул коня, объехал мурз и остановился шагах в пяти от меня. Смотрел молча. Так смотрят на коня, которого думают купить, только с большим презрением. Потом ткнул в меня пальцем и что-то спросил у Тимербека.

Тимербек пожал плечами и показал на мою ногу. Провёл ладонью по своему бедру, там, где у меня была рана. Мол, раненый, хромой, оттого и в седле.

Касима это не устроило. Он сказал что-то и двое из его нукеров спрыгнули с коней.

Меня сдёрнули с кобылы за пояс, и я вылетел из седла боком, левой ногой вперёд. Успел подставить правую и упасть на колено, но в бедре всё равно рвануло так, что перед глазами потемнело. Одно радовало, я не попал в навоз, который лежал метре от меня.

Меня подняли. Верёвку с рук сняли и тут же намотали новую, туже прежней, а её свободный конец, шагов в пять длиной, Касим взял сам и, не глядя, кинул Тимербеку.

Вот тогда до меня дошло, что будет дальше. В город я пойду пешком, связанный верёвкой, за конём. Так водят пленных… да что уж говорить, я сам так водил.

— «Ну что, боярин, — с горечью усмехнулся я, — прочувствуй».

Трубачи снова затрубили. Мансур-бек сел на коня. Мурзы сели на своих. Тимербек тронул коня шагом, верёвка натянулась, и я пошёл.

Ворота были глубокие, шагов десять в длину, а за ними открылась улица.

Хотя её таковой можно было назвать с большой натяжкой. Проход шагов в пять шириной между двумя глиняными стенами без окон, а под ногами вместо мостовой сухая утоптанная грязь с рыбьей чешуёй.

Хромал я сильно. Верёвка натягивалась, когда я отставал, и тогда Тимербек дёргал на себя, что доставляло радость сыну хана.

Народ стоял вдоль стен.

Люди выходили из низких дверей и вставали на глиняные крыши. Женщины в длинных халатах закрывали лица до глаз и смотрели поверх ткани. Дети лезли под ноги нукерам. Старики сидели на корточках у стен и махая руками показывали на меня пальцами, при этом о чём-то спорили. Мужики в засаленных халатах бросали работу. В кузне с открытым горном двое молотили заготовку… только они не отвлеклись на представление. Дальше шла лавка с горшками, потом двор, где на низком табурете сидел старик и чинил сеть.

Из боковых проходов выкатывались ослы с камышом.

Дым шёл из низких труб и из открытых очагов во дворах, где на треногах стояли котлы. К дыму мешался запах вяленой рыбы,