Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

— Но я надеюсь, — сказала она прежним тихим голосом, — что сурский палач проявит мудрость и не будет злить многоуважаемого хана.

После чего поклонилась и вышла.

— «Вот тебе и мышка», — подумал я, глядя на дверь.

Лохань принесли четверо.

Дубовая, с железными обручами, и воду в неё таскали вёдрами шесть или семь раз, пока не набралось по пояс. От воды шёл пар. Слуги вышли, и тогда вошли три девушки.

Молодые, лет по восемнадцать-двадцать, босые, в простых холщовых рубахах до колен. Одна татарка, с косами и с круглым лицом. Вторая смуглая, с тонким носом, черкешенка, вроде бы. Третья светлая. Волосы под платком, и она смотрела в пол так, как смотрят наши женщины, когда в избу зашёл чужой.

Сначала я хотел их выгнать.

Потом сообразил, что я пленник и не знаю имею ли я тут право кого-то гнать. Да и что будет с ними, если я их выгоню? Здесь за ослушание могли выпороть, а могли и хуже.

А потом я подумал о хане.

Это он всё придумал. Меня провели на верёвке через город, а потом дали мне подушки и горячую воду. И завтра я буду помнить хорошее и плохое. Хан играл на несколько ходов вперёд, и со мной это, к слову, работало.

Черкешенка что-то сказала и потянула с меня халат.

Я дал… ну а что мне оставалось. Рубаху снимали через голову. Когда её тянули, плечо дёрнуло, я зашипел, а татарка ойкнула и стала стягивать её осторожнее, по рукаву. Потом штаны. Тут я упёрся.

— Швы, — сказал я и показал на бедро. — Не мочить. Понимаете? Су… вода. Нельзя.

Слово «су» я откуда-то помнил. Черкешенка глянула на повязку, кивнула и что-то объяснила остальным. Меня посадили на край лохани, левую ногу оставили снаружи, на табурете, и мыли всё остальное.

Мыли, если честно, здорово.

Мочалкой из какой-то травы, с мылом, которое пахло чем-то сладким. Спину, где я сам себя достать не мог. Татарка тёрла ноги. Черкешенка занималась плечом, очень аккуратно, вокруг раны, ни разу не задев. Светлая мыла руки и грудь.

Как бы я не пытался думать о другом, но тело отреагировало, как надо.

В общем, реакция была та, которую под водой особо не спрячешь. Татарка увидела первой и прыснула. За ней черкешенка. Светлая покраснела до ушей, но и у неё дёрнулись уголки губ.

— Твою мать, — произнёс я и девушки засмеялись ещё громче.

Они были не из гарема, это я понял быстро. Слишком простые рубахи и слишком тёртые руки. Дворцовая челядь. Их, надо полагать, держали для гостей вроде меня и, судя по ловкости, я был не первым.

Светлая мыла мне правую руку, и я поймал её взгляд.

— Ты же русская? — тихо спросил я.

Она замерла на секунду. Кивнула, едва заметно. И тут же глазами показала на черкешенку, которая стояла у меня за спиной, и чуть повела пальцами: при ней нельзя.

Я кивнул.

Больше мы друг на друга не смотрели. Она домыла руку, окатила меня из ковша, и все трое, забрав тряпки, ушли. Лохань вынесли слуги. Мне оставили чистую рубаху, штаны из тонкой шерсти и серый халат без шитья, зато целый. И мягкие сапоги.

Я оделся сам, хотя правая рука ещё плохо шла в рукав, и сел на подушки у окна.

Вечером принесли еду.

Плов на медном блюде, с бараниной и морковью, горячие лепёшки из тандыра и кувшин кислого айрана. Я съел всё, до последнего зерна. Силы мне были нужны.

Потом я подумал об Иве, коротко, как думал каждый вечер. Выжила ли она? Что с Ратмиром? Где Барс? Ответов не было…

Спал я без снов и проснулся оттого, что в окно бил свет, и не сразу понял, где я. Но осознание быстро вернулось.

Позже принесли воду для умывания, в медном кувшине, и таз. Я умылся и как раз вытирал лицо, когда дверь открылась.

Вошла Нурбану и с ней старик.

Он присел рядом, взял моё запястье, и я почувствовал, как его пальцы легли на пульс. Считал.

— «Лекарь!» — догадался я. К слову, я очень удивился, что кто-то начинает осмотр пациента с измерение пульса.

Потом он размотал бедро.

Смотрел долго. Провёл пальцем вдоль швов, не касаясь. Дошёл до нижнего, с зазором, и брови у него поднялись. Он что-то спросил у Нурбану, та у меня.

— Он спрашивает, кто зашивал.

— Я.

Она перевела. Старик посмотрел на меня, потом снова на шов и что-то спросил.

— Он спрашивает, почему этот шов оставлен открытым.

— Чтобы гною было куда выходить.

Лекарь выслушал перевод. Потрогал край зазора, откуда выходила сукровица, поднёс палец к носу, понюхал. И одобрительно кивнул.

Плечо он осмотрел ещё быстрее, рукой не двигал, только сжал вокруг раны. Руку выше локтя глянул мельком. Потом сказал Нурбану несколько фраз, застегнул сумку и поднялся.

— Табиб (лекарь) Хаким говорит раны чистые, — сказала Нурбану. — Он не будет их трогать. Он говорит, что так не шьют ни у персов, ни у арабов, и что он такое видит в первый раз.

— Пусть приезжает на Русь, я научу, — пошутил я.

Она перевела. Старик усмехнулся в бороду.

— Повелитель приказал осмотреть твои раны, — сказала Нурбану уже от себя. — Это сделано. Ещё повелитель велел передать — в обед он желает говорить с тобой.

— О чём?

— Ты знаешь, о чём. — ответила она

И вышла, пропустив лекаря вперёд.

POV

Ратмир открыл глаза и увидел над собой месяц*.

(От авторов: В XV веке на Руси Луну чаще всего называли «месяц». Это название было широко распространено в народной речи и фольклоре. )

— «Сколько я пролежал?» — пронеслась мысль у Ратмира.

Он попробовал вспомнить, как тут оказался, и вспомнил нападение татарской конницы. Бегство и как он летит через круп лошади… дальше была темнота.

— «Дмитрий… — огляделся он по сторонам. — Куда он делся?»

Ратмир попробовал подняться, но левую руку в плече так рвануло, что он застонал сквозь зубы.

Полежал. Отдышался. Слева от него, шагах в двух, лежала туша. Его конь,