Последний - Виктор Стягъ

А через два часа раненый маг, истекая кровью, дополз до выездной заставы Оболенских на южном тракте.

В главном штабе лечебного департамента его донесение легло на стол Ильи Оболенского поверх стопки текущих бумаг. Лекарь прочитал текст дважды, снял очки и протёр стёкла пальцами. Первое столкновение сделало чужака устойчивым к ядам. Второе столкновение дало ему иммунитет к магическому полю и новое стальное оружие. Каждая попытка уничтожить или изучить Эшера превращалась в прямую модернизацию его боевых возможностей.

Они больше не могли послать к нему ни магов, ни следопытов. Любой новый контакт с Последним гарантировал только одно — мучительную и неизбежную смерть для нападавших.

Продажа двух калёных пробойников из рессорной стали кузнецу у нижних карьеров принесла четыре серебряные гривны. Инструмент я отковал накануне из остатков полосы той самой повозки: вытянул заготовку на печном угле, закалил в масле и прошёл кварцевым бруском. Кузнец — старый дед с обожжёнными предплечьями — сначала хотел выгнать безродного, но когда ударил по пробойнику своим лучшим зубилом и на моей стали не осталось даже риски, губы у него затряслись. Он глянул на моё белое лицо, на длинный нож на поясе и без единого слова выгреб из кассы четыре серебряные монеты. Такой инструмент здесь не умел делать никто. Качество закалки говорило за меня громче любых уличных басен. С четырьмя гривнами в кошеле наш суточный калорийный бюджет выровнялся на отметке двух тысяч восьмисот килокалорий. Это был стабильный восстановительный уровень, обеспечивавший полную компенсацию тканей после мышечных микроразрывов и поддержание мышечного тонуса. На эти деньги я закупил у независимых кожевников и литейщиков новые материалы: пять метров гибкого медного провода, пару кусков сыромятной кожи и четыре глиняных кувшина с узкими горловинами.

Медь для проводки я забрал в соляных рядах — литейщик гнал жилу из старой утвари, так что металл вышел мягкий, без шлака. Свинец на дробь наплавил сам из пломб, которые Мирон притащил с развалин. А кожевник за кусок сыромяти взял честную цену, хоть и косился на нож у меня на поясе.

У гончаров я выкупил четыре толстостенных кувшина. Хромой дед с чёрными от глины пальцами покусал серебряную гривну, кивнул и сгрузил посуду в корзину.

От горшков пахло сырой землёй. Я втащил корзину на черепичный двор, где Селиван уже раскладывал на сосновом щите свежие ведомости с причалов.

— В городе паника, Эшер, — проговорил Селиван, раскладывая лист на сосновом щите. — Про бой на мосту у выжигательных ям рассказывают уже на всех постоялых дворах.

Он показал мне донесение из нижней канцелярии Оболенских. История о том, как безымянный чужак не просто пережил удар прямого магического поля, а за десять секунд расстрелял штурмовую группу и раздавил сапогом кровный артефакт мастера Макара, разлетелась по штабам Великих Родов за несколько часов.

Оценка нашей опасности в глазах империума изменилась кардинально. Вяземские окончательно свернули попытки отправлять малые зачистные отряды из трущобных костоломов. Их приказчики поняли, что против человека, игнорирующего магию и сбивающего людей с ног за доли секунды, обычная уличная сила бесполезна. Управляющие Рода Кочетовых, прочитав отчёт о бое на мосту, пересчитали свои риски и осознали, почему я отказался от их пятисот золотых гривен. В их канцелярии поняли: чужак не искал их защиты, потому что сам обладал силой, превосходящей возможности их дворовых полков. Но сильнее всего реагировал Совет Оболенских. В их лечебном департаменте осознали, что первая атака ядом дала мне биологический иммунитет, а вторая атака магией заставила каким-то образом противостоять их сильнейшей магии и спровоцировала появление нового стального оружия. Илия Оболенский отдал приказ о подготовке масштабной военной операции. Они перестали посылать следопытов-одиночек. В наш сектор готовили к отправке сводный отряд в двадцать человек — с тяжелыми ловчими сетями, стационарными метателями, глухими анестетиками и тремя боевыми магами одновременно, рассчитывавшими накрыть весь черепичный двор сплошным полем.

— Двадцать человек… — прошептал Селиван, ковыряя пальцем сухую глину на столе. — С магами и сетями. Они же наш подвал с костями выжгут.

— Двадцать человек — это просто большее количество биологической массы, — ответил я, раскладывая на столе глиняные кувшины. — Масса требует плотного построения. А плотное построение уязвимо для объемного подрыва.

Встречать штурмовую группу из двадцати бойцов с одним ножом и двухствольным метателем на предплечье было нерационально. Мне требовалось закрыть подступы к черепичному двору с помощью сплошной системы инженерных заграждений. Я принялся за сборку первых фугасных мин на основе чёрного пороха. В качестве корпусов я использовал глубокие глиняные кувшины для масел с толстыми обожжёнными стенками. На дно каждого кувшина засыпалось по двести граммов гранулированного порошка селитры, серы и угля. Сверху укладывался сухой войлочный пыж, а остальной объём забивался поражающими элементами — рубленым свинцом, крупной кварцевой галькой и железными сапожными гвоздями. Главной инженерной задачей оставалось создание надёжного механического натяжного взрывателя. Фитили я выбросил сразу — в речной мороси шнур отсыревает за десять минут и даёт осечку. Взамен я соорудил тёрочные капсюли из медных трубок с серной обмазкой, стальной иглой и чекой на бечёвке. Натянул нить — чека вылетает, игла бьёт по обмазке, а искра брызжет прямо в порох.

На четыре взрывателя ушёл день. Каждый прогнал на сухую: натянул, дёрнул — пружина щёлкает чётко, сноп искр чистый. Все четыре сработали без единого сбоя.

К сумеркам мы с Мироном пошли ставить заслон. Проходы выбрал узкие, между глиняными отвалами и кучами битого кирпича — в таких местах большой отряд сбавит шаг и сгрудится сам. Мирон подсекал лопатой суглинок, опускал кувшин в яму и присыпал корпус мелким известняком. Я растягивал тонкую пеньковую нить к вбитому колышку, забивая бечёвку сухой полынью.

Мирон подминал носком сапога мокрый мох над третьей закладкой и тихо спросил:

— Если кто наступит… Всю группу накроет?

— Зона сплошного поражения рубленым свинцом — десять метров, — ответил я, проверяя ход чеки. — Пехотный строй в узком проходе теряет первую шеренгу моментально.

Мы заминировали все четыре захода в сектор за два часа. Пока Мирон засыпал последний кувшин известняком, я обошёл периметр и проверил каждую растяжку на свободный ход. Три нити пришлось подтянуть — глина за ночь разбухла и потянула колышки вниз. Я вбил их глубже, утопив головки в суглинок по самую шляпку. Мирон тем временем собрал лопаты и остатки пеньковой бечёвки, отнёс к подвалу и бросил у дверей. Вернулся, постоял