Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

Минут через сорок меня одели вдвоём. Инна держала рубаху, Ива заводила мне руки в рукава, и обе делали это так буднично, что мне опять стало стыдно, но уже меньше. Следом халат, холстина на стопы и мягкие сапоги без каблука. Я сел, и Ива налила мне чаю в глиняную кружку.

Горячий и кислый от малины. Я сделал глоток, и внутри потеплело.

В этот момент за пологом кто-то закашлял.

Кашель был громкий, с намёком, и кашляли явно не от простуды. Потом полог приоткрылся, и в щель просунулась голова Прохора, моего дружинника.

— Боярин, князь Пётр желает с тобой говорить.

— Пусть войдёт.

Голова исчезла. Полог откинулся шире, и в шатёр, пригнувшись, вошёл Хасан.

Пришёл он без кольчуги, в халате и при сабле, крест висел поверх халата, а на пальце я заметил оловянный перстень с трещиной. Он кивнул мне, кивнул Инне, сел на кошму напротив, скрестив ноги, и Инна, не спрашивая, налила ему кружку.

Хасан взял кружку и несколько секунд смотрел на Иву.

Ива в это время что-то делала с мешочком трав. Завязывала его, развязывала и завязывала снова. Хасана она не видела в упор, и получалось у неё это почти естественно.

— Хасан, что тебя привело ко мне? — спросил я.

Он отвёл глаза от Ивы и посмотрел на меня.

— Айдар, — сказал он.

— Что Айдар?

— Он роет себе могилу, боярин. На виду у всего стана. В колодке. С перебитыми пальцами. Его протащили на аркане через половину степи. — Хасан сделал паузу. — Мои мурзы смотрят на это. Их нукеры смотрят. И они шепчутся.

— О чём?

— О том, что урусы мучают татарина. Враг, который проиграл, получает саблю по шее. Айдар получил колодку. — Он поставил кружку на кошму. — Айдар мурза. Для них он теперь мученик. Сегодня они шепчутся, а через неделю будут помнить его имя лучше, чем моё.

Я слушал и молчал.

— Я крестился, — продолжал Хасан. — Я присягнул Москве. И я должен объяснить своим, почему русские делают с пленным мурзой то, что… — он подбирал слово, — то, что с людьми не делают.

— А что бы ты сделал на моём месте? — спросил я.

Он ответил, не раздумывая.

— Отрубил бы голову. И всё… издеваться бы не стал.

Я усмехнулся.

Лукавил он, и лукавил крепко. Я знал, как в степи обходятся с врагами. Знал по книгам, а за два месяца узнал и на своей шкуре. Михаила Черниговского замучили в Орде за то, что он не стал кланяться идолам. После Калки на русских князей положили доски, сели сверху и пировали, пока те внизу задыхались. Пленным, чтобы не бегали, резали жилы под коленями. Это было давно, при Батые и его правнуках, но нравы с тех пор не слишком поменялись. Сеид-Махмуд, царствие ему небесное, обещал содрать с меня кожу и посадить на кол, и обещал вполне серьёзно. А люди Айдара в феврале, на льду, отрубили головы моим курмышским и насадили их на пики вдоль берега.

(От авторов: Михаил Всеволодович, князь Черниговский, убит в Орде в 1246 году вместе со своим боярином Фёдором. Оба позже причислены к лику святых.)

Так что про «отрубил бы и всё» Хасан мне рассказывал зря. Будь на месте Айдара русский воевода, а на моём месте Хасан, воевода копал бы ту же яму, только сломанных пальцев у него было бы больше. Впрочем, Хасан сидел в моём шатре, пил мой чай, и ему надо было вернуться к мурзам с ответом. Это я тоже понимал.

Но в одном он был прав, и это я понял ещё до того, как он договорил. Из Айдара можно было сделать мученика. Если не я, то мурзы сделают его сами, те, что пойдут со мной на Крым и будут каждый вечер у костра вспоминать, как урусы закапывали мурзу живьём.

Рука сама потянулась к виску, к шишке. Потом помолчал и покопался в себе честно.

И нашёл, что Айдар мне, в общем-то, безразличен. Он сделал то, что сделал бы любой мурза, когда к нему в руки попадает раненый урус. А злость, которая сидела во мне и которую Ратмир привёз в колодке, была на самом деле адресована Касиму. До него я дотянуться пока не мог, и потому дотягивался до того, кто ближе.

— «Вымещаю злость получается», — признал я… и мне это не понравилось.

— Он напал на нас, — возразила Ива.

Сказала она тихо, и все посмотрели на неё.

— Ты забыл князь, что Айдар и Тимербек напал на нас, когда мы шли в Казань, нас было два десятка, а их сотни. Они пленили брата и увезли в Хаджи-Тархан. А тем, кто остался на льду, они отрубили головы и насадили на пики. Я их видела, когда мы вернулись. — Она наконец посмотрела на Хасана. — Айдар заслужил мучительную смерть.

Хасан смотрел на неё секунды три или четыре, потом перевёл взгляд на меня.

— А мне обязательно жениться на княжне Анастасии? — спросил он.

Голос у него при этом был ровный, а взгляд… взгляд был не на мне. Он смотрел при этом только на Иву, и я понял, что Хасан присмотрел себе другую невесту. И кажется, пока я был в плену, он успел положить на мою сестру глаз.

Ива, судя по лицу, не поняла к чему вообще здесь княжна. Зато Инна поняла сразу. Она усмехнулась, подперла щёку ладонью и с любопытством стала смотреть на моё лицо. Ей было интересно, что я сделаю.

— Хасан, — сказал я, — мне показалось или ты только что попросил руки моей сестры?

— Тебе не показалось.

Ива моргнула.

Она посмотрела на свою руку, ту, что держала мешочек с травами, будто на ней было что-то написано, потом на Хасана, и вот тут до неё дошло. Краска пошла от шеи вверх по скулам до ушей, и ладонь сама собой легла на пояс, где у неё висел кинжал.

А глаза-то как сузились!

— Скажи, — сказал я Хасану, — ты думаешь, раз я не могу рук поднять, у меня не хватит сил тебя побить?

Он пропустил это мимо ушей.

— Она живая, — сказал он, глядя на Иву. — Настоящая. С такой мне скучно не будет.