Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

Урак согласился. Кивнул, сказал что-то о воле Аллаха. Никто в балке не стал переубеждать мурзу. Каждый здесь знал, как умер хан, и молчал.

Айдар ещё раз посмотрел на женщин у котлов. Потом спросил.

— Он спрашивает, — сказала Нурбану, и ладонь у неё на моём колене стала твёрже, — не продаст ли Урак ему одну из наложниц. Любую. У него есть серебро и кони.

Урак ответил не сразу. Он посмотрел на женщин так, будто прикидывал, и назвал цену.

— Двести коней, — перевела Нурбану. — За одну. Он сказал, женщины ханского дома, и цена им ханская.

Айдар засмеялся и его люди тоже. Я чуть не присвистнул. За двести коней в Москве можно было купить деревню с мужиками и мельницей. Для Айдара с его двумя сотнями сабель это была непомерная цена. За одну женщину он не мог подвергнуть опасности всё кочевье.

— Он говорит, для него это пока слишком дорого, — переводила Нурбану. — Говорит, может быть, в Сарае цена будет иная. Он подумает.

Потом Айдар стал прощаться. Пожелал нам доброй дороги, лёгкой воды и сытых коней. Урак ответил ему тем же, слово в слово, с тем же поклоном. Айдар повернул рыжего коня, и пятеро всадников, погнав коней, быстро забрались вверх по склону, а на гребне перешли в рысь.

Ещё долго никто не двигался.

Караульный на гребне смотрел им вслед, пока они не пропали, и только тогда и нукеры выдохнули.

— Их было пятеро, — сказал я. — Нас пятьдесят.

— Да.

— Можно было убить.

— Можно, — Нурбану складывала покрывало и не смотрела на меня. — Где его кочевье? Ты знаешь? Оно может быть за тем холмом, а может в дне пути. У Айдара сотни две сабель, а может, больше. Если господин не вернется к ночи, его люди пойдут по следу, и к утру нас догонят. Кто-то из нас уйдёт. Но не ты на телеге и не женщины.

Я это и сам понимал. Но… зарезать мурзу было бы приятно, и я бы убил его сам, если бы мог поднять саблю. Только вот жить хотели все. И я, между прочим, тоже.

— Ладно, — сказал я, — помоги лечь.

Урак подошёл к телеге и присел на корточки. Сказал что-то, глядя мне в глаза.

— Он спрашивает, знаешь ли ты этого человека, — перевела Нурбану. — Он заметил, как ты смотрел.

— Знаю. Это он взял меня в плен. Он и Тимербек.

Урак выслушал, долго молчал, потом кивнул и молча ушёл.

Вечером прошёл ливень, и войлоковая накидка, которая была натянута над нами не спасла.

Когда дождь закончился, начали жечь костры, чтобы просушить одежду. И наш караван тронулся лишь к обеду, когда все более-менее смогли передохнуть.

Мы шли вдоль реки, по высокому берегу, где грунт держал колёса, что уже было праздником. Я полулежал, опираясь спиной на свёрнутые кошмы. За эти дни я понял, что спина заживает: рубцы стянуло, и при тряске они тянули, но не рвались. Хуже было с плечами. Правая рука поднималась до груди. Левая ниже. Отёк со стоп спал, но кожа на подошвах слезала лоскутами, как после ожога, и наступать на них было всё равно что на битое стекло.

Тройка подскакала к Ураку. Старший что-то сказал, показывая плетью вперёд, за холмы. Урак выслушал и повернул коня к моей телеге.

— Впереди войско, — перевела Нурбану, когда он договорил. — Большое. Пыль стоит на полнеба. Идёт нам навстречу, вниз по реке.

— Чьё?

— Он не знает. Тройка близко не подходила.

Гадать долго не пришлось. Мы шли к Сараю, а из Сарая вниз по Итилю могли идти только двое. Хасан и Ярослав… больше просто некому.

Значит, они пошли на ханство. Из-за меня.

Я лежал на кошмах и не знал, что думать. Радость была, не буду врать. Когда за тобой идут тысячи, это греет, но рядом с радостью было и другое чувство. Ведь если это и впрямь Хасан и Ярослав, их действия — полное безрассудство. Из-за одного человека вести войско в чужую степь, без подготовки снаряжения, заготовки припасов… у меня было только одно слово — идиоты.

Урак не стал ни ждать, ни бежать. Он поставил телеги в середину, женщин к ним, нукеров по сторонам, и мы пошли дальше шагом. Так прошло с полчаса.

А потом на нас выскочили из-за холма около трёх сотен сабель, никак не меньше. Ордынцы, в халатах и в кожаных доспехах, на низких степных конях, они высыпали из-за холма справа и охватили нас, как охватывают отару овец. Пыль встала стеной. Кони наших нукеров заплясали.

Никто из тридцати не потянул саблю из ножен.

Ни один.

Ордынцы остановились шагах в пятидесяти. Нурбану наклонилась ко мне.

— Почему ты не покажешься им? — спросила она.

Она спросила тихо, но я видел, что на телегу смотрят все. И Урак смотрел, и нукеры. Этот вопрос вертелся на языке у каждого.

— Я не знаю, кто это, — ответил я. — Это могут быть люди Хасана. А могут быть люди мурзы, который присягнул ему на словах, а сам смотрит, куда ветер. Если я покажусь и это второе — нас всех зарежут.

Нурбану перевела Ураку. Он слушал, глядя на ордынцев, и когда она закончила, кивнул.

Потом он спешился. Поднял обе руки над головой, ладонями вперёд, и пошёл к ордынцам пешком. Шагах в двадцати от их строя остановился и крикнул. Голос у него оказался куда громче, чем я слышал в пути.

— Урак, сын Джанкильде, из рода Кунграт, юзбаши покойного Сеид-Махмуд-хана! — перевела мне Нурбану, не дожидаясь вопроса.

Дальше он говорил ещё, но из строя к нему выехали трое, окружили, о чём они говорили никто из нас не слышал. Я видел, как он показывает рукой на телеги. Как один из троих оборачивается и что-то кричит своим. Как строй чуть подаётся назад.

И тут за тем же холмом появилась ещё гости.

Стяг я узнал первым. Красное полотнище с образом, тяжёлое, на длинном древке, каким ходила нижегородская конница. Под ним шли всадники в кольчугах и в шеломах, с копьями, с русскими щитами, сотня, потом ещё сотня, и впереди, чуть в стороне, ехал