Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

Кериса приносила еду. Салих всегда оказывался где-то рядом, чинил упряжь, поил лошадь и, когда Кериса уходила, уходил и он.

На третий день, когда повозку снова вытаскивали из грязи, я спросил у Нурбану, кем они видят себя на Руси.

Она долго не отвечала.

— Я не знаю, — сказала она. — Я толмачка. Знаю татарский, персидский, русский, немного греческий. Мне найдётся дело. Женщины… — она пожала плечами. — Женщины, надеюсь, найдут мужей. Не старухи ещё. Хаким будет лечить, ему всё равно кого.

— А Урак?

— Спроси его сам.

Вечером она позвала его снова.

Он сел на землю у повозки, положил шлем на колени. Нурбану переводила, а он говорил, глядя мне в лицо.

— Урак говорит: он воин. Его отец был воин и дед. Он служил хану, хан был для него как отец, и хана убил сын. Он не будет служить сыну. Но и без службы он не может. Воин без службы — это разбойник.

— Что он хочет?

Урак говорил долго. Нурбану слушала, потом сказала.

— Он слышал, что у тебя есть татарин, который водит твою конницу. Кара-Булат. Урак хочет служить ему. Ему, не тебе.

— Почему не мне?

Она перевела. Урак ответил, и она передала, как было.

— Если он пойдёт под уруса, его люди скажут, что он продался. Нукеры пойдут за ним, потому что им некуда идти, но будут думать, что их сотник стал слугой у неверного. Если он пойдёт под татарина, который сам служит тебе, то это служба. Татарин служит татарину. Так делали всегда. В этом нет позора ни ему, ни тем, кто пошёл за ним.

Я лежал и думал.

Тридцать нукеров из ханской стражи. Обученные, конные, при оружии. Кара-Булат возьмёт их с руками.

— Я поговорю с Кара-Булатом, — сказал я. — Обещаю.

Нурбану перевела. Урак прижал ладонь к груди и поклонился. На этот раз ниже, чем в первый. Потом ушёл к своим.

— Ты ему поверил? — спросила Нурбану.

— А ты?

— Я знаю его двенадцать лет. Он ни разу не соврал хану. Даже когда за правду можно было лишиться головы.

— Тогда и я поверил.

Она кивнула и поправила на мне кошму, которая сползла с плеча.

— А кем себя видишь ты? — спросил я.

Нурбану чуть повела углом рта, как тогда, в яме.

— Я уже сказала. Ты заберёшь меня к себе.

И больше ничего не добавила. Было видно, что эту тему она обсуждать не хочет.

К полудню Урак поднял руку, и все остановились.

Он смотрел на восток. Я повернул голову. Далеко, у самого края степи, стоял дым.

— Кочевье, — сказала Нурбану. — Чьё, не знаю.

Урак сказал два слова. Трое нукеров отделились и пошли рысью вперёд, а остальные взяли левее, к реке, подальше от дыма.

Одно слово, потом ещё два. Нукеры выстроились, похватав оружие. Мы не стали приближаться к кочевью, и Урак выбрал место у воды, кони паслись у склона. К вечеру обещал быть ливень. Я лежал на телеге на боку, потому что на спине всё ещё не мог. Нурбану, сидевшая у моих ног, обернулась, послушала и тихо произнесла.

— Пятеро всадников… идут к нам.

— Чьи?

— Что за глупый вопрос, — проворчала она. — Мне-то откуда знать? — она уже начала подниматься. — Лежи здесь.

Дальше всё сделали быстро. Кериса принесла из женской повозки длинное тёмное покрывало, и меня закутали в него с головой, как кутают старуху. На лицо легла чадра. Двое нукеров сняли меня с телеги, перенесли за неё, на кошму, и посадили спиной к колесу. Нурбану села рядом, вплотную, и поправила на мне край, чтобы не торчала борода.

— «Вот и дожил, — подумал я. — Боярин Строганов в чадре. Хорошо, что Касим не видит. А то решил бы, что его угроза уже сбылась».

— Сиди сгорбившись, — сказала Нурбану. — Ты слишком широкий для женщины. И не поднимай глаз, сквозь чадру их видно.

— Кто это может быть?

— Кто угодно. Урака в степи знают. Так что всё должно обойтись.

Хаким сел с другой стороны, чуть поодаль от меня. Тем временем Урак вышел вперёд, к краю стоянки, и с ним встали шестеро. Остальные нукеры делали вид, что заняты конями, и я заметил, что у каждого сабля переехала на ту сторону, откуда её удобнее хватать. Луки тоже находились в шаговой доступности, если быть точным, в саадаках, прикреплённых к сёдлам.

Неизвестные всадники спустились к нам придерживая коней.

Первый на рыжем коне, в халате с зелёным шитьём, при сабле и луке, остальные попроще. Он остановился шагах в двадцати от Урака, поднял ладонь и что-то сказал.

Иии… я его УЗНАЛ.

— «Твою мать! — подумал я. — Айдар».

Мурза Айдар, который взял меня в засаде вместе с Тимербеком, а потом отвёз в Хаджи-Тархан. Степь была большая, а встретились мы на одной и той же дороге.

Я не шевельнулся. Нурбану, видимо, почувствовала, как у меня напряглась спина, потому что положила ладонь мне на колено и прижала.

— Тихо, — прошипела она одними губами.

Мне оставалось наблюдать. Да и, если смотреть правде в глаза, то в моём нынешнем состоянии, я никак не мог воздать Айдару по заслугам. Тем временем Урак ответил Айдару поклонившись. Нурбану переводила мне шёпотом, а сама смотрела в землю, как положено женщине.

— Он спросил, кто мы и куда держим путь. Урак ответил, что он везёт в Сарай семь женщин из дома Сеид-Махмуда. Наложниц покойного хана. Новый хан отпустил их, и он взялся доставить их к родне.

Айдар покивал. Оглядел котлы, женщин, коней на склоне. Что ханских женщин везёт ханская стража, его не удивило… впрочем, а кому ещё это делать?

— Айдар говорит, слухи о смерти хана дошли и до него, — переводила Нурбану. — Говорит, какое несчастье. Сеид-Махмуд был велик, и он, Айдар, ел его хлеб. Говорит… — она запнулась. — Говорит, годы никого не щадят, и хан ушёл, как уходят старики, во сне. И это лучшая смерть для человека его лет.

Я сидел под чадрой и слушал.

Во сне. Как уходят старики. Значит, в степи считали, что Сеид-Махмуд умер от старости.