Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

Он повторил слово. «Татария». Покатал на языке, как зерно граната.

— Что же ты предложил Хасану, — спросил он, — что он присягнул Руси и принял вашу веру?

Я рассказал. Без подробностей, которые ему не полагались.

Если коротко, я сказал, что мы обхитрили Казимира, и помогли сесть Хасану на трон. Это уже не было тайной. Наверняка Литовский князь уже в курсе или скоро будет, что Хасан занял Сарай, как и то с чьей помощью он это сделал.

Наверняка он пошлёт послов к Хасану, и мне жаль, что я не увижу лица Казимира, когда он поймёт, что за его золото Русь приросла землями.

Про Анастасию я говорить не стал, хотя об этом сговоре в Сарае уже знали все. Про поход на Крым тем более. Хану об этом было знать незачем.

Хан выслушал, глядя в стол. Потом поднял глаза.

— Я хочу, — перевела Нурбану, — чтобы ты научил моих мастеров лить твои пушки.

— «Вот… мы наконец-то подошли к главному», — пронеслась у меня мысль.

Я ждал этих слов.

— Пушки тебя не спасут, хан, — встретился я с ним взглядом.

Нурбану не перевела. Она сидела и смотрела на меня, и я видел, как у неё уходит кровь из лица.

— У тебя мало людей. Тысяч пятнадцать воинов наберётся, если всех мурз собрать, и половина из них будет как Тимербек, с тощими овцами. — Я сделал глоток вина, продолжил. — Грозит тебе не одна Русь. С юга скоро придут османы. Их пушки не хуже моих, и число их больше. Они взяли Константинополь, потом Синоп. — Я посмотрел на Нурбану, и она сжала губы. — Скоро они дойдут до Кафы, а от неё до тебя одно море. Тебе скоро придётся выбирать кем тебя вспомнят потомки — героем или глупцом.

Она молчала. Хан переводил взгляд с неё на меня и обратно, и пальцы у него на колене сжались.

— Переведи ему, — сказал я ей. — Слово в слово.

Она качнула головой. Чуть-чуть, и залепетала по-татарски, быстро, глядя в ковёр, и я слышал, что говорит она долго, дольше, чем сказал я, и с поклонами. Видимо смягчила мои слова.

Хан выслушал.

— Кто ты такой, чтобы учить хана? Тебя привели ко мне на верёвке. Ты раб. Тебя подарили, как дарят коня, и я могу подарить тебя дальше, кому захочу. Ты сидишь на моих подушках и ешь мой гранат, потому что я так велел. Велю иначе, и ты будешь сидеть в яме, в своей моче, и жрать то, что тебе бросят. Мой дед Кичи-Мухаммед за такие слова снял бы с тебя кожу со спины, полосами, а затем тебя бы обсыпали солью. Мой отец посадил бы тебя на кол у ворот, чтобы весь город видел. Я пока сижу и слушаю. Я слушаю, потому что мне любопытно, но и ты не забывай своего места.

Он замолчал. Нурбану перевела последнее и опустила голову.

Я перевёл дух.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда слушай. Я скажу, почему пушки тебя не спасут, и ты сам решишь, глупец я или нет.

Нурбану перевела. Хан не двинулся.

— Пушка без пороха бесполезна. Порох делают из селитры, серы, угля и умения. Селитры в Хаджи-Тархане нет, серу везут из-за моря, и меди для орудий у тебя тоже нет. Мастеров, которые умеют лить, у тебя нет, я видел твой тюфяк на башне, его лили не здесь. Пока твои люди научатся, пока отольют первую пушку, которая не разорвёт их самих, пройдут годы. Три, пять. А у тебя их нет.

Я загнул палец. Хан смотрел на мою руку.

— Стены у тебя глиняные. Я видел их с седла. Даже мои пушки разнесут их за день, османские за такой же срок.

Второй палец.

— Казань уже русская. Хасан стоит от тебя на севере. Менгли-Гирей в Крыму. Османы идут с юга. Оглянись, хан, где у тебя друг?

Третий палец.

— Город твой живёт торгом. Рыба, соль, персидские товары вверх по Волге, русские меха вниз. А Волга теперь течёт через русские земли от истока до Сарая. Одна война, и торг закроют. Купцы уйдут в Кафу, и ты останешься ни с чем.

Четвёртый.

— И последнее. Москве Хаджи-Тархан нужен как ворота к Персии. Пепелище никому не нужно, с него не получить тамги (пошлин). Ты можешь присоединиться к Руси, а можешь стать пепелищем. Пушки в этом выборе не помогут, а, наоборот, лишь всё усложнят.

Я опустил руку.

Нурбану перевела. И хан надолго ушёл в себя.

Потом он медленно поднялся. Посмотрел на стражу у меня за спиной и что-то сказал.

Меня взяли под руки и подняли. Бедро отозвалось, я стиснул зубы, и меня повели к двери.

— «Яма, — подумал я. — Ну, вот я и договорился до ямы».

Но вскоре я стоял посреди своей комнаты и не верил.

В ней ничего не изменилось. Кошмы, подушки, столик и окно с решёткой были на месте. Я сел за стол и просидел так до вечера. Когда открылась дверь, мне поставили на столик блюдо с пловом и кувшин. Стражник посмотрел на меня без всякого выражения и закрыл дверь снова.

Я поел… ну а куда деваться.

И так, за редким исключением, когда мне приносили еду, я просидел два дня в одиночестве.

Было скучно. Честно, я не помню, когда мне последний раз было настолько скучно. Утром приносили воду и лепёшки с сыром, в обед плов или мясо, вечером опять плов. Кормили как на убой и организм восстанавливался.

Раны заживали. Утром второго дня я размотал бедро и посмотрел. Края у зазора порозовели, сукровица шла меньше, а к вечеру подсохла коркой. Гноя не было, запаха тем более. Стежки держали. Плечо стало подниматься до уровня уха, дальше тянуло, и я его не заставлял. Правая рука выше локтя зажила совсем, остался лишь красный рубец.

Двор внизу жил, и это, пожалуй, было моё единственное развлечение. Стража у ворот, восемь человек, менялась дважды в день — утром и на закате. Коней у колодца в первый день было двадцать два, во второй тридцать шесть. Конюшни у левой стены, и туда заводили новых, я видел, как конюхи выносили сёдла. По двору ходили беки, писцы, слуги, купцы с тюками. Хана я ни разу не увидел.

Зато видел Касима.

На второй день, ближе к вечеру, он