Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

Ближе к вечеру третьего дня опять принесли лохань.

Те же четверо слуг, те же вёдра, шесть или семь. Я уже знал порядок и снял халат сам. Слуги вышли.

Однако вместо трех девушек ко мне вошла всего одна.

Смуглая черкешенка в холщовой рубахе до колен. Татарки не было, русской тоже, и я подумал, что двум остальным, наверное, нашли другую работу. Она закрыла дверь, посмотрела на меня и что-то сказала.

Я не понял. Она повторила и показала на штаны.

Я снял. Бедро оставил замотанным, и она кивнула, как в первый раз, и показала на табурет. Я сел на край лохани, вытянул левую ногу на табурет, и в это время она взялась за подол своей рубахи, потянула вверх и сняла через голову.

Осталась абсолютно голой.

Я сидел и с недоумением смотрел на неё. Она не смеялась, как в первый раз. Смотрела спокойно, но в глазах читалось ожидание. Здесь всё было понятно без языка. Хан прислал её, наверное, надеясь на мою сговорчивость.

По крайней мере именно так я это понимал.

Также не стоит забывать, что женщины у меня давно не было.

И я кивнул.

Она мыла меня, как тогда. Спину, плечи, грудь, руки. Только теперь прижималась ко мне всем тело. Раненое плечо она обходила, наклоняясь, и волосы у неё касались моей шеи. Когда я встал из лохани, она подставила ладонь мне под левое бедро, выше повязки, и приняла на себя вес, чтобы я не оступился.

Когда мы легли, она заняла позу сверху. При этом моё бедро она берегла до самого конца.

Стонала громко.

Так громко, что я в какой-то момент подумал, что для кого специально старается. Для меня или для ушей за дверью, где стоял стражник, а может, и кто-то кроме него. Но меня это мало волновало, и я, несмотря на боль, считаю, что не опозорил русских в этом противостоянии.

Потом она лежала рядом на кошме и тяжело дышала, прижав ладонь к груди. Я лежал и слушал, как дышит она и как дышу я, и мне не хотелось шевелиться. Выложился я на все сто.

Девушка встала первой. Надела рубаху через голову, отжала волосы, посмотрела на меня сверху. Потом наклонилась, поцеловала в губы и что-то сказала на своём языке, несколько слов, и знакомых среди них я не услышал.

Скорее всего, благодарила. По крайней мере, я так подумал.

Она вышла. Слуги вынесли лохань и принесли ужин. Я поел и уснул сразу, без снов.

Утром за мной пришли двое стражников.

Пятеро воинов, хан и Нурбану.

Сеид-Махмуд показал на подушки. Я сел, вытянул ногу.

Он заговорил сразу, без еды и без вступлений.

— Повелитель долго думал над твоими словами, — перевела Нурбану. — Три дня и три ночи. Он хочет послушать, как ты видишь присоединение его ханства к Руси.

Я, наверное, открыл рот. Потому что Нурбану впервые за всё время подняла на меня глаза, и в них было что-то, похожее на предупреждение.

— «Ловушка», — первое, что я подумал.

Хан хочет, чтобы я расписал ему, как Москва проглотит Хаджи-Тархан, а потом расскажет об этом мурзам. Или это была проверка, чтобы узнать, сколько я знаю про его город и про его силы. Или… это было самое невероятное, он УСЛЫШАЛ МЕНЯ. И понимая безвыходное положение искал выход.

Умный человек на его месте искал бы. А сидящий передо мной хан был умным.

— Хан остаётся ханом, — начал я, — разве что в грамотах он будет зваться князем.

Нурбану перевела. Он чуть наклонил голову.

— Он присягает Великому князю Московскому. Мечети и муллы остаются. Свой суд для своих, по шариату, и Москва в него не лезет.

Хан внимательно слушал.

— Москва даёт защиту от османов. От Крыма. По Волге идёт вольный торг, от Москвы до Хаджи-Тархана и дальше в Персию, и пошлина одна на всём пути, и часть её твоя.

Он что-то спросил.

— Повелитель спрашивает, что за это захочет Москва.

Вот здесь надо было говорить осторожно. Я перебрал в голове, что можно сказать, а что нельзя, и сказал то, что можно.

— Русские полки в городе. Гарнизон. Скорее всего, на границе с Крымом станет крепость. Твой сын живёт в Москве, в аманатах. В чести, при дворе, но живёт там. С султаном и с его пашами ты не сносишься без ведома Москвы. Грамоты и послы идут через Москву. В случае войны, твои туманы встают одним плечом с Русью.

Я сделал паузу.

— И ещё. Мурзы, которые бегут к тебе от Хасана, как Тимербек и Айдар, — ты их либо выдаёшь, либо усмиряешь сам, чтобы они не ходили на север. Про полон придётся забыть.

Нурбану переводила медленно. Про сына я сказал и сам подумал, что Касим в Москву не поедет, даже если отец велит. Я ждал, что хан сейчас рассердится, как в прошлый раз, и меня уведут.

Но этого не произошло.

Он сидел и слушал до конца. Про сына, про крепость, про полон. Он посмотрел в окно, и долго молчал.

В какой-то момент, он махнул рукой. Так, как в первый вечер отгонял мурз. Мол, идите.

Меня подняли, повели наверх в мою комнату и заперли.

Я сел у окна и просидел до темноты, и понять, что это было, не смог. Верить в то, что Сеид-Махмуд решит добровольно присягнуть Москве, я не спешил. Но, как я уже говорил, хан был умён и, видимо, он понимал, что после падения Сарая его ничто не отделяет от Руси. А потому легче присоединиться добровольно и выторговать себе больше привилегий, чем воевать и поставить крест на своём роде.

Ночью я проснулся от крика.

Сначала с улицы кричал кто-то один, и тут раздались крики нескольких сотен. По коридору за дверью пробежали человек десять, сапоги грохотали по глине, и кто-то орал по-татарски одно слово, которого я тоже не знал. Потом ударили в дверь, в какую-то дальше по коридору. Потом ещё крик, и он оборвался.

Я скатился с кошмы к окну.

Двор был полон факелов. Они метались от ворот к конюшням, и в свете я видел коней без всадников, они