Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

За стеной, в городе, тоже горело. Два огня, потом четыре.

Я стоял, вцепившись в прутья, и пытался понять — кто с кем. Русских там не было.

Татары резали татар.

Дверь открыли, когда во дворе ещё догорали факелы.

Стражник у порога был другой. Прежнего, который стоял с копьём все эти дни, я больше не увидел, а вместо него в комнату вошли двое в кольчугах, и у одного на халате, чуть ниже плеча, я разглядел бурое пятно с ладонь величиной. — «Кровь», — легко догадался я.

Меня подняли с кошмы за руки и повели.

Коридоры были те же. Только теперь у стен стояли воины, с десяток на каждом переходе, и почти все смотрели на меня. Одному перевязывали голову тряпкой, а другой держал у бедра скомканный халат, закрывая рану. На лестнице, где меня вели вверх в первый вечер, лежал человек лицом вниз, и обходили его, как обходят бревно. Таких на пути мне попалось четверо.

Недавно тут шёл бой. В окно перехода я увидел двор, там слуги таскали от колодца вёдра и смывали с камней тёмные пятна.

Наконец-то показался большой зал, в котором я был в первый раз, когда меня привели к Сеид-Махмуду.

Ковры в несколько слоёв, люди у стен. Только теперь их сидело меньше, человек тридцать, и кое-кто был в кольчуге прямо поверх халата. На возвышении, крытом коврами, сидел Касим.

Он сидел так же, как в тот вечер сидел его отец. Ноги скрещены, локоть на подушке. Только соболья шапка с пером была ему велика и садилась на брови.

— «Ну, вот и всё», — подумал я.

Что произошло, угадать было несложно. Сын поднял руку на отца. И судя по тому, кто сидел на возвышении, Сеид-Махмуд проиграл.

По бокам от него сидели четверо стариков. Те же самые. Мансур-бек с крашеной бородой сидел ближе всех.

— «Карачи его благословили, — понял я. — Или сами всё придумали, а мальчишку посадили сверху».

Второе было даже вероятнее. Восемнадцать лет… такими удобно управлять.

Оставалось узнать, что стало с Сеид-Махмудом. Хотя старому хану остаётся одно место, и это не подушка у стены.

— «Скорее всего, мёртв», — решил я. И удивился, что мне это было неприятно.

Меня поставили шагах в двадцати от возвышения. Подсекать под колени в этот раз не стали, и я стоял, перенося вес на правую ногу.

Нурбану не было. Полог справа висел неподвижно. Толмача Касим не позвал, и я понял почему, когда он открыл рот.

— Ты, — сказал он по-русски. Слово вышло с таким выговором, что я не сразу его узнал. — Ты… ты будэшь строить мнэ пушки.

И в зале стало тихо. Карачи и стража не сводили с меня глаз, а Касим смотрел так, как смотрел с коня у ворот.

— Нет, — сказал я. — Я не стану лить тебе орудия.

Касим усмехнулся и шевельнул пальцами.

Стражник справа от меня развернулся и ударил. Кулаком, в живот, снизу, и дыхание вышло из меня разом. Я согнулся, и второй удар пришёлся по уху, сбоку, так что в голове зазвенело и зал качнуло.

Третий раз он бить не стал, потому что я уже падал, а падал я не просто так.

Нога у него была рядом, в мягком сапоге, и я обхватил её обеими руками, ниже колена, и дёрнул на себя всем весом. Приём простой, и я сто раз показывал его курмышским. Стражник на ковре стоял нетвёрдо. Он взмахнул руками, попытался удержаться и грохнулся на спину, задев затылком край ковра, а я оказался сверху и успел один раз попасть ему локтем в лицо.

Больше мне не дали.

Сзади навалились двое, потом ещё кто-то. Меня прижали лицом к ковру, ворс полез в рот, левое плечо вывернули так, что рана выше лопатки отозвалась до самых пальцев.

— АААРРХ, — зарычал я от боли. Руки завели за спину и обмотали верёвкой в несколько оборотов. Потом подняли и поставили на колени.

Тот, кого я уронил, сидел рядом и держался за нос. Из-под ладони текло.

— «Хоть что-то», — подумал я.

Тем временем поднялся Касим.

Он спустился на одну ступень, вытащил из-за пояса узкий кинжал с изогнутым лезвием и вытянул руку в мою сторону. Остриё смотрело мне в лицо.

— Ты будэщь строить мнэ пушки! — выкрикнул он.

Я собрал во рту всё, что там было, слюну с кровью от разбитого уха, и сплюнул на ковёр перед собой. Плевать, как это делают в кино, было всё равно что подписать себе смертный приговор. А я умирать не хотел.

Касим глянул на плевок. Потом на меня. Лицо у него дёрнулось, но он сдержался, сунул кинжал обратно за пояс и сказал несколько слов по-татарски, негромко, тем двоим, что стояли за моей спиной.

Я выловил одно слово. «Зиндан». Что оно означает, я догадался ещё до того, как меня подняли с колен.

Вниз шла лестница из двадцати двух ступеней.

Подвал под дворцом оказался не земляным. Стены из обожжённого кирпича, свод низкий, и в своде, посередине, было вмуровано железное кольцо. С кольца свисала верёвка. У стены стояла жаровня с углями, а на ней грелись два железных прута и от них шёл тонкий дымок. Ещё была скамья из толстых досок, на ней колодка с двумя вырезами, и на полу лежала камча с короткой рукоятью.

Людей было трое. Старик с длинной бородой, весь в белом, словно лекарь, и двое парней помоложе, голых по пояс. Старик сидел на табурете и ждал.

— «Мастер», — определил я. Не знаю почему, но в этот момент мне вспомнился табиб, который щупал мне пульс.

С меня стянули халат и рубаху. Штаны оставили. Верёвку на руках перевязали, теперь конец её продели через кольцо, и один из парней потянул. Руки, связанные за спиной, пошли вверх.

Я знал, что это такое. В книгах про инквизицию это называли страппадо. Когда руки заведены назад и тянут за них, плечевые суставы работают в ту сторону, куда природа их работать не рассчитывала. Сперва встают