Рассвет русского царства. Книга 17 - Тимофей Грехов

— Скажи, — продолжал хан через неё, — как ты видишь будущее Руси?

Вопрос был непростой. Хану до Руси дела не было, ему было дело до меня, и по ответу он собирался понять, что я за человек. Я взял из чашки курагу и подумал.

— Сильной, — сказал я, — и единой. Чтобы Москва с Новгородом, Тверь и все русские земли были под одной рукой. Чтобы князья забыли о том, как резали друг друга за уделы, а также как водили на братьев татар.

Нурбану перевела. Хан молчал, слушал, а я продолжал озвучивать свою мысль.

— Великому князю Ивану Ивановичу четырнадцать лет. Когда он войдёт в лета, я хочу видеть его венчанным на царство. Царём и великим князем всея Руси. Так венчались василевсы в Константинополе, с миропомазанием, с венцом, в соборе, при всём народе. Царь выше князя. Царю кланяются, с царём говорят, как с равным, и султан, и император.

Хан что-то спросил.

— Повелитель спрашивает, откуда ты знаешь, как венчались василевсы.

— От греков. Их в Москве много, — я не соврал ни словом.

Хан кивнул, чтобы я продолжал.

— Ещё я хочу законов. Одних для всех, записанных, чтобы судья судил по книге, и чтобы книгу эту любой мог прочесть. Школ, где детей учат считать и читать, боярских и посадских. Своих ремёсел: литья, стекла, бумаги, сукна, чтобы фрязинам за это втридорога больше не платить. Торговли по всем рекам. А главное, чтобы земля кормила всех, кто на ней живёт.

Нурбану переводила, и в какой-то момент я заметил, что она переводит уже без пауз. Хан слушал, положив ладонь на колено, и глаза у него были прищурены. Ему было интересно, я это видел.

— Ты сказал про реки, — произнёс он. — Волга большая река. Где, по-твоему, кончается Русь и начинается моя земля?

— Русь кончается там, где кончаются русские, — ответил я. — Сейчас это Казань и Сарай. Где Сарай, ты знаешь лучше меня.

— Хан спрашивает, что будет дальше?

— А дальше живут те, с кем Москва хочет торговать. Волга нужна всем, кто на ней стоит. Купцу всё равно, чей берег, ему надо, чтобы его не грабили. Я думаю о торговле.

Он смотрел на меня и, кажется, понял, что я вильнул. Но давить не стал.

— Ты осторожен, — перевела Нурбану.

— Я в плену, — ответил я.

Хан взял ещё зёрнышко граната.

— Ты хочешь, чтобы Ивана венчали как василевса, — сказал он. — Василевсов больше нет… их город взял султан.

— Иван женится на дочери Софьи Палеолог, и… — тут я замялся не зная, как правильно озвучить свою мысль. — Сможет законно надеть царственный венец.

Нурбану перевела, и хан впервые за всё время засмеялся. Но смех оборвался также резко, как и начался.

Он наклонился вперёд, и лицо у него изменилось. Губы разошлись, я увидел жёлтые зубы, и он прошипел так, что я разобрал только имя.

— А ты знаешь, — перевела Нурбану, и голос у неё сел, — что Ахмат был моим братом?

(От авторов: Хан Ахмат (павший на Суре) был сыном Кичи-Мухаммеда. Махмуд-хан, первый хан Хаджи-Тархана и отец Сеид-Махмуда, тоже сын Кичи-Мухаммеда. Строго говоря, Ахмат приходился Сеид-Махмуду дядей. Но в степи старшего родича одной крови звали братом, и Сеид-Махмуд говорил так, как говорили в его роду.)

Я кивнул, и не отвёл взгляда.

— Ахмат сам пришёл ко мне с клинком.

Нурбану перевела. Хан смотрел долго мне в глаза. Опускать голову было поздно, вчера я уже кланялся, и одного раза с меня было достаточно.

Он откинулся на подушку и рассмеялся. В голос, запрокинув голову, и у стен переглянулись воины.

— Многие, — переводила Нурбану, — очень многие уже опускали уже передо мной головы и молили о пощаде. А ты сидишь и смотришь мне в глаза. Мне это нравится.

Он снова оборвал смех, и сказал ещё несколько слов. Слово «кан» прозвучало дважды, и что оно значит, я понял раньше перевода.

— Но между нами кровь. Ты пролил кровь моего рода, и я обязан спросить с тебя за неё. Ты мой кровник, урус.

Я ждал этого. Ещё в юрте у Тимербека ждал, когда старик рассказывал про хана, и приготовил, что скажу. Теперь надо было сказать это так, чтобы Нурбану перевела, а хан дослушал.

— Да, — сказал я. — Я убил Ахмата на Суре. Он лежал под конём, и я добил его копьём. Его сына Сайида я обезглавил в поединке, один на один, при обоих войсках. Этой зимой мои люди убили Шейх-Ахмеда под Сараем, копьём в грудь. Муртазу убил Хасан в поединке, но поединок этот подстроил я. Всё это правда, и я от неё не отказываюсь.

Нурбану переводила медленно. Хан с холодным выражением лица слушал меня.

— Хасан, сын Ахмата, сидит в Сарае. Ему присягнул сорок один мурза. Он станет правителем Татарии, и теперь земли Большой Орды принадлежат Москве. — Я сделал паузу. — И пусть между тобой и мной пролито крови больше, чем ты сказал, но какое это имеет значение? Разве между потомками Чингисхана её нет?

Сеид-Махмуд чуть повёл бровью.

— Сто лет назад у вас началась замятня. За двадцать лет на сарайском троне сменилось больше двух десятков ханов, и каждый резал того, кто сидел до него. Тохтамыш собрал Орду и пошёл на Тимура, а Тимур сжёг Сарай. Твой дед Кичи-Мухаммед воевал с Улу-Мухаммедом, и от этой войны отпали Казань с Крымом, а после и Хаджи-Тархан. Твой отец сел здесь ханом потому, что Орда развалилась на куски. Ахмат воевал с ним за Сарай. Ваши отцы и деды уничтожили сами себя. Я только пришёл и взял то, что лежало.

Про «взял» я, может, сказал зря. Нурбану на этом слове запнулась, глянула на меня исподлобья, но перевела.

Тишина стояла долго.

Хан взял кубок, отпил, поставил. Потом спросил, и Нурбану перевела с заминкой, будто не сразу поняла слово.

— Татария? Так теперь зовётся ханство Большой Орды?

— Так его зову я, — ответил я. — Думаю, скоро это слово будет во всех грамотах. Перед пленом я отправил письмо Великой княгине и предложил закрепить это название за новыми землями. Орда кончилась. Земле нужно другое имя, чтобы начать жить