Три дня счастья - Татьяна Лаас

— Опаньки? — пошутила она, не зная, что сказать. Тут только целовать надо в ответ, а ей уже надо идти. Её ждет капище же.

— Они самые, — легко согласился Алексей.

Наташа протянула руку к его ладони. Его пальцы привычно переплелись с её. Наташе очень нужно было Алешино доверие. Она не хотела, чтобы через пару часов все сломалось между ними из-за того, что она должна сделать.

— Ты веришь мне?

— Верю.

Глупая надежда всколыхнулась в ее душе. Еще все может быть хорошо.

— Не волнуйся, я вернусь. Это неопасно. Спи, хорошо?

— Хорошо.

Она снова попросила:

— Не ходи за мной следом, пожалуйста.

Он лишь кивнул. Большой палец прошелся по её ладони в невесомой ласке. Наташа помнила, когда это было первый раз. Тогда она стояла на самом краешке крыши и дрожала от страха — звук звал её за собой куда-то в темноту ночи, он уговаривал её поверить в него и шагнуть в никуда. Тогда Алеша первый раз переплел их руки и спросил, верит ли она в него? Она поверила и не прогадала — тогда. Сейчас она могла лишь надеяться, что тоже не проиграет.

— Наташа, будь внимательна и осторожна, хорошо?

Она с улыбкой прошептала: «Да!» — и выпрямилась. Её пальцы выскользнули из ладони Алексея, только бы не навсегда… Тогда же он удержал её, тогда он смог, он справился, вылавливая германских шпионов в её окружении. Сейчас ему будет труднее. Хотя вычислить Гамельнского крысолова тоже было сложно. А уж лежать в луже крови… Соколов тогда опять больно выкручивал Алеше ухо, а Наташа не могла вмешаться, чтобы остановить это унижение.

Она вышла на улицу, тут же ежась под ночным пронизывающим холодом ветром. Ладожское озеро волновалось. Земля молчала. Наташа долго всматривалась в горизонт, выискивая пламя. Его отблесков в небесах видно не было, хотя, может, неприятный оранжевый свет — это и есть зарева далеких пожаров? Дымом тоже не тянуло — ветер был колючий, но чистый. Пламя утихомирилось, как и земля? И проклятье на кромешниках… Что его одолело? Ритуал, сами кромешники или её кровь? Если кровь, то о последствиях страшно даже подумать. Может так статься, что Алеша единственный кромешник на всю страну, и она не имеет права его удерживать тут. Но если она его отпустит, он её выдаст или нет?

Наташа задумчиво пошла в сторону мыса — к счастью, знаменитые ладожские шхеры начинались за пределами Суходольской губернии и берег был плавный, почти ровный. На картах мыс был безымянным, но Наташа помнила его старинное название, сохранившееся в их семье — Обережный. Ей очень повезло, что Алексей для своего дома выбрал это место. Пусть тут было не одно из почитаемых Рюриковичами капищ, но все равно это было место силы, которое смогли сохранить и не выдать.

На руке горело эфирное пламя — не для освещения, света с небес хватало, чтобы идти не запинаясь. Огонек Наташа держала против нежити — костеца… Костенца в зарослях малины ей хватило, чтобы быть постоянно настороже. То и дело доносился шорох из высоких трав. Наташа надеялась, что это шуршат еще не залегшие в спячку молодые ежи. Хотя пугать звуками могли не только они. Столкнуться со змеями тоже не очень-то хотелось, как и с мышами. Их она откровенно боялась — страх из детства. С ним Наташа ничего не могла поделать. Над ней из-за этого не смеялся только батюшка и… Алеша.

Она часто останавливалась и прислушивалась: не идет ли за ней кто-то следом? С Алексея бы сталось: он же лишь кивнул в ответ на её просьбу. Приказывать она тогда не решилась — помнила его норов. Ей не хотелось портить с трудом вернувшееся доверие. Алексей терпеть не мог приказов, особенно от Наташи. Многие из них он считал необоснованными. Наверное, и сейчас так думает, раз за разом уговаривая вернуться в Москву.

Огонек на ладони колебался, то вспыхивая ярко, то почти погасая. Напряжение играло с Наташей в глупые игры. То и дело казалось то, чего нет. Например, звуки шагов.

Наташа замерла, оглядываясь назад и всматриваясь в волнующийся по воле ветра лес, но слышала лишь шорохи в траве и шелест ветвей. Она не сдержалась и отправила в шуршащие заросли огонёк. Ответом ей были обиженное фырчание и показавшийся из травы любопытный ежиный нос.

— Прости, — повинилась Наташа и зашагала дальше.

Нервы были как натянутые канаты. Иногда Наташе казалось, что за ней кто-то следит с небес, но сколько ни задирала она голову, обнаружить наблюдателя не могла. Может, это чайки кружили в небе, смущенные светом?

Где-то далеко ухала сова. Только действительно ли это птица? Может, леший тут шалит, пугая Наташу? Если в округе поднялась нежить, то и нечисть запросто может подглядывать да пугать.

Ноги дрожали от усталости, когда Наташа все же добралась до оконечности мыса.

Гранитные камни темно-серого цвета за века были вылизаны волнами до гладкости, как леденцы. В редких щелях стойко держались корнями за жизнь искореженные ветрами березки и сосны с почти голыми стволами — живые, зеленые ветви были только на самых макушках. Вездесущий мох, затягивающий собой любой кусочек леса, почти не удерживался на камнях, терзаемый и ветрами, и мощными волнами. Травы тут цеплялись за каждую выемку.

Сюда кто-то все же добрался — выбитые на камнях символы Даны были пересечены глубокими выбоинами. Синий алтарный камень люди или вода унесли в сторону — его выгнутая, как у кита, спинка торчала теперь в кипени играющихся волн. Наташа задумалась, как же теперь быть. Тащить из воды камень не хотелось — не с её силами такое провернуть, да и все равно символы были испорчены. Наташа подошла ближе и присела на корточки, проверяя каждый — от них, обозначавших кувшин, лодку и лебедя, еще тянуло силой. Искать новое капище времени не было. Может, получится и без алтарного камня? Эфир-то даже в искореженных в символах