Три дня счастья - Татьяна Лаас
— Алёша…
В избе, сейчас пропахшей мокрым деревом и флердоранжем, Алексей посадил Наташу на кровать, присел рядом на пол и стащил с нее слишком большие сапоги. Она тут же поджала ноги под себя, как будто он с ними какое-то непотребство мог утворить. Значит, пуговицы были случайностью. Наташа не играла им и не испытывала его обеты на прочность.
Выпрямившись, он закутал её в тяжелое ватное одеяло, немного пыльное из-за того, что этим летом он нечасто тут бывал.
Наташа закрыла глаза, давясь ругательствами.
Он ехидно разрешил, рассматривая её сверху вниз — она на заморенного котенка походила:
— Да ладно, можно и прикрикнуть на меня.
Она решительно открыла глаза.
— Да Калина же!
Наташа гордо выпрямилась в одеяле. Он усмехнулся.
— Вот-вот.
— Мерзнешь ты! — Запал кричать у нее быстро прошел. — Но греешь почему-то меня.
Он послушно направился к сундуку и извлек из него Сашкино одеяло. От него невыносимо тянуло бергамотом. Родители Громова были крайне состоятельными, так что он частенько «пижонил» дорогими одеколонами, артефакторными перьями, сорочками и кафтанами, пошитыми у лучших портных Москвы. Не спускавший глаз с Александра из-за его невозможных побегов Соколов все излишества, вроде одеколонов и мыла, изымал, оставляя Сашке только одежду, ведь правила для кромешников никто не менял — они не имеют права чем-то владеть. На это Громов-старший ответил просто и с размахом широкой купеческой души — он стал закупать вещи на всю Опричнину сразу. Соколову пришлось долго ругаться с Громовым-старшим, а потом махнуть рукой, ничего не добившись — Сашкино упрямство не на пустом месте зародилось. Он весь в отца пошел. Ссылку Александра в Сибирь благотворительность Громова-старшего не отменила, зато у Алексея появилось мыло с ароматом горького апельсина. Как память о Наташе. Как надежда. Как ненужный повод для душевной боли.
Алексей тоже закутался в одеяло и сел на кровать рядом с Наташей. Босые ноги запачкались в песке и грязи — обуться на берегу он не успел. Он спрятал стопы под кровать, чтобы не было стыдно, хотя все детство пробегал босоногим. Приход отца был небогатым. Жили, как все в деревушке, работая на себя в огороде. Тем и спасались.
— Видишь, я уже не мерзну…
Наташа промолчала.
От запаха бергамота разболелась голова. Как бы еще дать знать Сашке и Ивану, что он жив. Они же, наверное, места себе не находят, решив, что он погиб. Алексей старательно прогонял прочь мысль о том, что они сами могли сдаться проклятью и погибнуть. Только не они. У него на всем свете ближе никого не осталось, кроме… Кроме Наташи.
Она настороженно сидела, закутавшись в одеяло, и смотрела на него. Гневно? Опасливо? Испуганно? Алексей уже боялся предполагать. Все равно не угадает и больно ошибется. Но можно ли говорить вновь открыто и честно с этой повзрослевшей княжной?
Он шепнул, разбивая неприятную тишину:
— Я не изменился. Почему ты теперь боишься меня?
Да, он опять на те же грабли, но кто-то же должен сделать первый шаг.
— Я не боюсь, — тут же заершилась Наташа.
— Боишься. Я вижу страх в твоих глазах.
Она отвернулась от него и веско произнесла, глядя на темно-медовые небеса за окном:
— Если ты ценишь нашу дружбу, то, пожалуйста, не спрашивай меня. С тобой этот страх не связан. Больше ничего я тебе не скажу.
Опять… Хотя в этот раз она не сказала: «Запрещено!». Алексей знал — она лжет. Этот страх связан именно с ним, иначе она бы не запретила первым делом ходить кромежем, иначе бы она не сидела тут, в чужой избе, неудобной и нищей, а отдыхала во дворце где-нибудь в Москве. Если Москва уцелела, конечно же.
Он уперся взглядом в пол. Алексей предпочитал умалчивать о чем-то, чем лгать, глядя в глаза. Наташа выбрала ложь. Или она очень боялась — не его. Опричнины? Она что-то подозревает? Она знает, из-за чего пришла большая волна, смывая Санкт-Петербург? Она боится, что за всем стоят Рюриковичи, её семья? Вариант, между прочим. Соколов предупреждал о чем-то надвигающемся, но молчал, скованный обетами. Надо дать Наташе время. Она снова должна начать доверять, иначе ничего не выйдет.
Алексей откинул рукой назад подсыхающие волосы. У него было много дел. Надо убрать грязную после купания воду, помыть посуду, навести порядок, сходить на озеро и забросить вершу, чтобы не сидеть на одной каше. Кто его знает, сколько еще по времени Наташа будет играться… Алексей поправился: отсиживаться в глубинке. Она словно почувствовала его порыв — забралась на кровати к самой печи и откинулась на нее. Алексей только и успел тьмой укутать одеяло — печь же еще раскаленная была.
Наташа посмотрела на него.
— Значит, это твой дом?
Алексей еле сдержал усмешку и лишь кивнул. Он знал, что будет дальше — она начнет выговаривать про обеты. Он не ошибся.
— Это только ты смог обойти обеты или все кромешники?
Он отвернулся — выдавать Сашку не хотелось.
— Алёша?
Он упрямо повторил:
— Я ни капли не изменился. Я по-прежнему верен присяге. Я… — Он заставил себя заглянуть в её прищуренные от гнева или страха глаза. — Но это все неважно для тебя, да? Для вас, точнее.
— Алёша, прекрати!
Это надо запомнить — в её голосе легко теперь прорезаются гневные нотки. Да что с Наташей и их дружбой не так? Два года назад все было иначе. Тогда были надежда и наивная вера в будущее.
— Да, это мой дом, — подтвердил он. — Это мое убежище, в котором можно хотя бы недолго