Три дня счастья - Татьяна Лаас
Калина обернулся в дверях и уже отрешенным голосом, как будто не он до этого насмехался или говорил мягко, как что в сердце невольно разгоралась надежда, произнес:
— Закройтесь на засов, если боитесь меня. Я не буду подглядывать или делать что-то еще хуже. Напоминаю, что я кромешник, пусть и оступившийся. — Он нахмурился и уточнил: — Если что-то нужно будет — просто позовите.
Наташа, не понимая, зачем ему брать с собой одежду, ведь он помоется вторым после нее, пока она точно так же будет гулять на улице, выпрямилась и спокойно сказала:
— Зову.
— Что?
Он почти шагнул в сени и ему пришлось возвращаться.
Наташа без улыбки пояснила:
— Мне нужна камеристка.
Это было неправильно, она сама понимала. Это выглядело манерно и унизительно для Алексея. Это походило на соблазнение — Наташа видела на роллердроме. Только реальность такова, что иначе никак.
Алексей выгнул ехидно бровь.
— И это со мной все не так? Где я вам её возьму? Может, вы все же попытаетесь помыться сами?
Она принялась объяснять, пытаясь сдержать стыдливый румянец:
— Пуговицы на спине, Алексей Петрович. Я ничего не могу с этим поделать. Простите великодушно, но придется вам меня потерпеть. Точнее мое платье.
— Опаньки, — только и смог выдавить он.
Наташа горько улыбнулась.
— Они самые. Простите.
Глава шестая. Алексей лжет
Глава шестая. Алексей лжет
Ладога волновалась. Вода, и так желтая к концу лета, из-за неба стала казаться грязно-коричневой. Или это муть принесло утихающим штормом. Ветер мотал вековые сосны, словно они мяндушки* совсем. Огнем не пахло, лишь печным дымом.
Алексей, выскочив из дома, яростно пятерней взлохматил свои волосы. Проклятые пуговицы! Это же надо. Его выбили из колеи пуговицы! Он рванул ворот удушающего его кафтана, только легче не стало. Алексей осознавал: Наташа играла им, как хотела, вертела в своей игре, которая совсем не ко времени! Да он сам сдаться готов. Только обеты же! И вряд ли после её победы, когда он окажется с ней в койке, его отпустят на псарню выполнять долг. Два года все же сильно меняют людей… Как там мир? Хотя больше его волновали приземленные мысли — как там его друзья? Он. Все равно. Вырвется. На свободу. Даже искалеченное болью из-за нарушения запретов горло его не остановит.
Алексей скинул захваченную из дома чистую одежду на камень, стянул сапоги, затем стремительно разделся. Грязное белье и прочее отправилось туда же, на камень. Алексей сверху придавил одежду тьмой, чтобы резвящийся осенний ветер не разбросал. Еще не хватало из-за собственной дурости носиться потом по всему берегу в чем мать родила. Княжна оценит, наверное.
Неприятный свет с небес раздражал своей непонятностью. Что случилось прошлой ночью со страной⁈ Впрочем, он не понимал, что случилось с ним и Наташей. Только стоило ему решить, что она не изменилась, как она его тут же, словно кнутом, осекала обидным «Калина!», звучавшим как ругательство. А эти пытавшиеся улыбнуться губы и при этом откровенный страх в глазах⁈ Чем он заслужил страх? И это странное «Не сметь!», и проклятые пуговицы же. Тут спасать страну надо, а не трусливо отсиживаться в кустах. Только он связан по рукам и ногам обетами. Он должен защищать Великую княжну, жаль, что в обеты не входит формулировка: «и от собственной великокняжеской глупости тоже!».
Он резко, не давая себе подумать, вошел в воду. Тело моментально покрылось гусиной кожей, мышцы принялись предательски подрагивать. Ладога, даже летом не приветливая, сейчас обжигала холодом. Алексей, стиснув зубы, разогнался и рыбкой вошел в воду, словно так мог сбежать от трудностей. Вынырнув, он упрямо поплыл вдоль берега, только холодная вода не приносила с собой трезвомыслия. Он, окончательно замерзая, выбрался на берег, трясясь мелкой дрожью и долго отплевываясь от воды, попавшей в рот. Сдаваться слабости он не собирался. Алексей рысцой вернулся к брошенным вещам, схватил мыло и опять вернулся на мелководье. Он упорно мылился и снова входил в воду, смывая с себя пот, грязь и дурные мысли.
Он помнил, как по ночам мальчишками шептались в дортуаре, когда Сашка не сбегал домой, конечно. О чем? О большом мире, о свободе, о… бабах — как говорил Степан Левченко. О бабах и обетах. О семье и совсем запретном — детях. Алексей, выросший в большой дружной семье, не мог не думать об этом. О том, что умрет неприкаянным бобылем. Хотя Степан иное имел в виду под «бабами». Только Алексей мечтал о любви, а не о бабах, у Сашки была семья, которая его за такие мысли поперек лавки бы положила, вбивая ум розгами, а Иван Вихрев тогда еще не дорос мозгами. Степан же и прочие были скованы обетами. На нем, между прочим, тоже обеты есть! Обет телесной чистоты еще никуда не делся. Он неприятной болью напоминал о каждом лишнем прикосновении.
Еще вчера Алексею казалось, что для счастья будет достаточно, чтобы Наташа была рядом, но эти чертовы пуговицы доказали иное. Ему мало осознания, что она рядом. Даже ледяной холод не мог унять желание. Да, опаньки, плоть слаба, обеты глупы, а Алексей в глазах Наташи сейчас что-то вроде игрушки, которой легко командовать. Вот за это и надо держаться. Он что-то, закованное в кафтан и обязанное выглядеть по форме. Только и всего. Он воплощенная в жизнь функция — защищать. Остальное от лукавого. Он вырвется на свободу, не попадая к княжне в койку. Может, с пуговицами это вообще проверка была. Зная её матушку, и такое можно предполагать.
Он растерся полотенцем докрасна, став напоминать рака, и принялся одеваться. Пуговицы