Три дня счастья - Татьяна Лаас

Наташа, пока жила на детской половине, не раз вздрагивала от криков Веты, звавшей кошку. Что при этом испытывала Мария, сложно сказать. Крики «Машка!», носящиеся по дворцу, и наивные, полные непонимания глаза Веты, утверждавшей, что причем тут Великая княжна Мария, когда она зовет всего лишь кошечку, стоили матушке много седых волос. А уж Мария… Она никогда не оставалась в долгу, мстя открыто. Наташа вмешивалась в их детские разборки, но помочь ничем не могла. Мария матушкина любимица. Иногда сестра, задиравшая нос, даже Наташу могла вывести из себя, намекая, что знает гораздо больше о семье, чем какая-то Запасная царевна. Так во дворце звали Наташу — Мария на это открыла ей глаза. Впрочем, какая разница. Митенька — цесаревич, она же никогда не взойдет на трон. Только Калина этого слышать не хотел. Он твердил лишь одно — она Великая княжна.

Наташа выдохнула. Стекло запотело, из забытого прошлого вновь возвращая когда-то нарисованное пальцем сердечко. Влага быстро потекла остывшими слезами. Наташа помнила, как рисовала на стеклах машин и окнах дворцов всякие глупости и смотрела, как отреагирует Калина. Он то краснел, то белел, то исчезал в своем странном кромеже, о котором говорить нельзя — ей он об этом поведал по секрету, то… однажды взял и поцеловал её. Наташа прикрыла глаза, вспоминая свой первый поцелуй. Это было странно — губы у Калины были сухие и твердые, наглые, как он сам. Никаких чувств, кроме удивления, они не вызывали, когда как фрейлины, шепчась украдкой, всегда ахали и загадочно переглядывались, обсуждая кавалеров и их поцелуи. Иногда и фрейлины, получается, лгали. В мире вообще мало кто говорит правду. Невыгодно.

Наташа потом на княжиче Юсупове попробовала поцелуй. Для сравнения. Княжич был слюняв и напорист. Больше такие эксперименты она не повторяла.

Именно после поцелуя Калины она и спросила, какого цвета у него глаза — как у всех кромешников в них плескалась тьма. Он признался, что при рождении они были голубыми. Уши его при этом странно заалели. Тогда Наташа глупо сказала, что глаза — зеркало души, и они у него всегда должны быть голубыми. Он не должен пускать тьму в свою душу. Глупость, достойная влюбленной девицы шестнадцати лет. А через неделю он заявил, что какая-то Запасная царевна его не интересует и исчез из её жизни. Больше он не появлялся, только по праздникам, когда Опричнина принимала участие в парадах.

Опричник, сидевший за рулем, попытался свернуть к Обводному каналу, но Наташа опомнилась, запрещая. Не стоит дергать тигра за хвост и надеяться на удачу. Тревога вновь сжала сердце. Скоро, если не сейчас уже… Скоро Вета и Митенька потеряют веру в семью, честь и долг Золотых соколов.

Наташа помнила, как десять лет назад вернулась с капища. Ей было восемь, Марии всего пять. Мария ничего тогда не поняла — осознала ли сейчас, какие силы держали в узде Рюриковичи, неизвестно. Мария таким не делилась.

Наташа же помнила все свои сомнения и ужас осознания. Самое страшное то, что об этом нельзя было хоть с кем-то поговорить. Об этом не поболтать с сестрами, лежа в темноте и пугая саму себя, это не обсудить с учителями, об этом не рассказать духовнику. И даже на исповеди нельзя признаться. Калина в её жизни появился лишь через два года, а доверять ему она начала еще позже… Впрочем, даже ему она ни в чем не призналась. Может, зря. Может, расскажи она, то сейчас бы не мучилась, не желая возвращаться во дворец, а была бы там, на капище, чтобы… Чтобы что? Защитить Митеньку и Вету? Продлить их детство, которое рухнет сегодня? Или чтобы уничтожить всю семью, если её подозрения не беспочвенны.

Может, и впрямь скомандовать сейчас опричнику: «Езжай на Обводной до старого капища — сам его увидишь!» — и… И… Запасная царевна не знала, чем закончится её демарш. Она не Вета, бунтовать не умела. Весь её протест вылился в никому ненужный танец с Волковым. На него даже Калина не захотел посмотреть. Да и скорее всего закончился бы её приказ опричнику плохо, может даже арестом или ликвидацией прямо там, на капище. Смерти ни матушке, ни брату с сестрой Наташа не желала. Она и сама хотела жить. Их могут не понять… У кромешников обеты — не даром Рюриковичи таились от Опричнины почти тысячу лет, а Наташа хочет одним ударом все решить…

Она помнила, как промучившись с сомнениями, пришла тогда в детстве к отцу.

Она помнила, как батюшка, только начав слушать её глупый сбивчивый лепет, взял её к себе на колени и принялся с ней разговаривать не как со взрослой, не как с будущей императрицей, а как с ребенком. Его слова звучали веско и правильно, они утешили её, только совсем ненадолго.

— … мы как Георгий Победоносец, соколушка… Он убил страшного змея, которому приносили в жертвы людей… Так и мы веками сдерживаем зло, которое никто не в силах победить… Мы заставили зло служить на славу страны. Четыре главных змея подчиняются нам. Гордись этим, соколушка! Когда-нибудь и тебе придется сдерживать многовековое зло. Я знаю — сил у тебя хватит.

Тогда Митенька еще не родился, и батюшка мучился от сомнений, называть ли Наташу цесаревной — Волковы, тронодержатели, могли такого не принять. Это династия Романовых, недолго правящая страной, допускала цариц на троне. Рюриковичи так поступать не могли.

Батюшка гладил её по голове, словно она малышка, а она тогда промолчала об оплате злу своей кровью. Промолчала, что кормящий зло, сам быть может оказаться демоном.

Купивший украденное у вора становится преступником.

Присутствующий при убийстве и промолчавший, сам убивец.

Оплачивающий услуги демона сам… Не демон, но зло.

Она лишь наивно спросила:

— Почему мы об этом никому не говорим? Почему страна не знает? Ведь все должны знать о таком… Это же подвиг, батюшка.

Он тогда скривился, как от зубной боли, и отвернулся в сторону.

— Это сложно, соколушка… Нас могут неправильно понять… Народ темен,