Дикарка для Альфы - Рая Вельс

— Можно войти?

Тот несколько секунд разглядывал его, затем молча развернул коляску.

— Раз приехали, входите.

В доме пахло крепким чаем, лекарствами и дровами. Корнеев провёл их на небольшую кухню, где на столе стояли недопитая кружка и открытая пачка сигарет. Вадим остался возле окна, а Аркадий сел напротив хозяина.

— Вадим сказал, вы знали Андреевского и Самойлова ещё со времён Чечни.

— Знал. Когда-то даже считал друзьями.

— А потом?

Корнеев усмехнулся без особого веселья.

— Потом война закончилась. У каждого началась своя жизнь. У кого она, конечно, осталась.

Он машинально коснулся пледа и потянулся за сигаретой, но закуривать не стал, лишь покрутил её между пальцами.

— Андрей иногда звонил. Виктор приезжал чаще. Не каждую неделю, конечно, — мог исчезнуть на год, потом объявиться, бутылку привезти, посидеть. Вместе я их после войны видел всего несколько раз. Они вроде бы продолжали общаться, но уже не так, как раньше.

Аркадий внимательно посмотрел на Корнеева.

— Что изменилось?

Тот на несколько мгновений задумался.

— Трудно объяснить. Когда Виктор вернулся из плена, у Андрея уже была совсем другая жизнь: жена, маленькая дочь, работа. А Виктор вернулся туда, где для него самого всё должно было остаться прежним, только прежнего уже ничего не было.

— Вы о Марине?

Корнеев помолчал, прежде чем ответить:

— В том числе. До Чечни они с Виктором собирались пожениться. Он вернулся и узнал, что она жена его друга и у них растёт дочь. Думаете, такое легко забыть?

— Самойлов говорил вам об этом?

— Не сразу. Но я слишком хорошо его знал, чтобы не понимать, что ему это далось тяжело.

На некоторое время разговор оборвался. Корнеев задумчиво вертел в пальцах зажигалку, время от времени поглядывая на Аркадия, словно пытался понять, насколько далеко тот собирается зайти в своих расспросах. Наконец он положил зажигалку на стол и чуть откинулся в коляске.

— Ладно. Что именно вы хотите знать?

— После смерти Марины и Юлии Андреевский приезжал к вам с Самойловым?

Взгляд Корнеева стал внимательнее.

— Приезжал.

— Когда это было?

— Точную дату я вам уже не назову, столько лет прошло. Марину с девочкой к тому времени похоронили, прошло недели две или три, может, чуть больше. Андрей тогда был сам не свой: осунулся, почти не разговаривал. Они с Виктором куда-то ехали и решили заехать ко мне на несколько часов.

— Вы знали куда?

— Нет. Андрей вообще мало говорил, а Виктор ничего не объяснял. Я и не спрашивал. Мало ли какие дела у них были.

— О чём вы разговаривали?

Корнеев нахмурился, словно мысленно возвращаясь в тот давний вечер.

— Поначалу говорили обо всём понемногу, потом, конечно, заговорили о Марине и Юльке. Андрей был уверен, что следователи ошиблись, когда списали случившееся на нападение зверей. Говорил о следах, вспоминал, как их нашли, пытался понять, что там произошло на самом деле. Мы выпили, разговор затянулся, и в какой-то момент Виктор вдруг спросил его: «Ты ничего не вспоминаешь?»

— И что он имел в виду? — спросил Аркадий.

Корнеев потянулся к сигаретам, достал одну и, прикурив, сделал глубокую затяжку.

— Андрей тоже сначала не понял. Тогда Виктор напомнил ему Чечню.

Аркадий чуть подался вперёд.

— Того раненого?

Корнеев удивлённо посмотрел на него.

— Значит, и об этом знаете.

— Продолжайте.

— Я тогда впервые услышал эту историю целиком. Про мужчину, которого привезли едва живым, а через несколько часов он уже был на ногах. Андрей сам его лечил, Виктор находился рядом. Я в тот день был в другом месте и ничего этого не видел.

Корнеев стряхнул пепел и ненадолго замолчал.

— Виктор напомнил Андрею, что тот уже однажды столкнулся с тем, чему невозможно было найти обычное объяснение. Спросил, не допускает ли он, что и на этот раз всё могло оказаться совсем не тем, чем выглядело. Андрей сначала отмахивался, но Виктор продолжал и в конце концов прямо заговорил об оборотнях. Сказал, что если человек способен превращаться в зверя, то и следы, оставленные на месте преступления, уже не кажутся такими необъяснимыми.

Аркадий молча слушал, чувствуя, как разрозненные куски наконец начинают складываться в единую картину.

Андреевский действительно знал о существовании оборотней — в этом сомнений уже не оставалось. Но одно дело однажды столкнуться с существом, чьё тело восстанавливалось с невозможной для человека скоростью, и совсем другое — спустя годы связать этот случай с гибелью собственной семьи. До сих пор Аркадий не понимал, в какой момент между этими двумя событиями возникла связь.

Теперь понимал.

Эту мысль Андреевскому подсказал Самойлов.

— И Андрей поверил ему?

— Не сразу. Сначала спорил, потом начал задавать вопросы, а Виктор отвечал. Не знаю, откуда он столько знал и сколько додумывал на ходу, но чем дольше они разговаривали, тем меньше Андрей отмахивался от этой версии. К концу вечера он уже сам рассуждал о том, могли ли Марину и Юльку убить не обычные звери.

Корнеев затушил сигарету и устало потёр лицо.

— Тогда я решил, что это просто горе, водка и отчаянная попытка найти объяснение тому, что произошло. Утром они уехали, а я со временем забыл об этом разговоре.

Корнеев ненадолго замолчал, затем затушил сигарету и продолжил:

— Через некоторое время Виктор приехал ко мне снова. На этот раз один.

— Когда?

— Точно не помню. Может, через месяц после той поездки, может, через два.

— Зачем?

— Сказал, что оказался неподалёку и решил заглянуть. Только я сразу понял, что никакого «неподалёку» не было. Он приехал уже пьяный и привёз с собой ещё бутылку.

Корнеев отвернулся к окну.

— Мы раньше всякое друг другу говорили. После войны особенно. Иногда человеку нужно просто напиться рядом с тем, кто видел то же самое, что и он. Поэтому я тогда не придал значения его словам.

Аркадий не торопил.

— Он говорил о Марине, — продолжил Корнеев. — Вспоминал их жизнь до Чечни и всё возвращался к тому, что произошло после его возвращения. Чем больше пил, тем чаще говорил об Андрее, хотя до этого почти не упоминал его.

— Он был зол?

— Не так. — Мужчина нахмурился. — Вот это меня тогда и зацепило. Если бы Виктор орал, проклинал Андрея, разбил бутылку об стену — я бы, наверное, давно забыл. Но он говорил спокойно. Пьяный