Муртаг: Мир Эрагона - Кристофер Паолини

— Эльфы уже наверняка потушили пожары. Для них это пустяковое дело, пара слов и всё.

Торн опустил голову на землю и издал тяжелый вздох. Его чешуя показалась Муртагу необычайно холодной; обычно дракон был гораздо горячее человека. Как думаешь, скольких я убил?

— …Я не знаю. Может быть, никого. — Но оба понимали, что это вряд ли.

Я ненавижу в себе эту слабость. Я не должен быть таким. Это недостойно дракона, а тем более дракона со Всадником. Я позорю тебя и свой род.

— Нет, нет, нет, — быстро заговорил Муртаг, слова полились сплошным потоком. — Это не твоя вина. И никогда не была твоей.

Торн обратил на него скорбный взгляд. Гальбаторикс мертв. Мои поступки — это мои поступки. То, что он со мной сотворил…

— То, что он сотворил с нами.

Мы не несем за это ответственности, но вина за случившееся всё равно лежит на мне.

Странное желание разрыдаться охватило Муртага. Он помнил Торна еще вылупившимся птенцом, чистым и невинным, не знавшим зла, и, несмотря на всё содеянное ими, он всё еще видел этого детеныша в Торне. — Ты не беспомощен, — произнес он со свирепой убежденностью. — Ты сможешь побороть этот страх. В этом мире нет никого могущественнее дракона.

Торн шумно втянул воздух ноздрями у своих лап. Никого, кроме собственного разума дракона. На это Муртагу нечего было ответить, и его бессилие свернулось в тугой комок отчаяния. Торн заметил это. Но я попытаюсь, как смогу.

— Я знаю, что попытаешься. Завтра мы найдем какие-нибудь деревья и поработаем над этим вместе.

Вместе.

Правой рукой Муртаг погладил чешую на челюсти Торна. Она всё еще была холодной. — Спасибо, что спас меня. Если бы не ты, я был бы уже мертв.

Я летел… очень быстро. Торн снова вздрогнул, и его веки опустились еще ниже, хотя плечи и крылья остались сгорбленными.

— Тебе нужно поесть, — сказал Муртаг. — Жди здесь. Я скоро вернусь.

Нет. Не уходи…

Но Муртаг уже сбегал вниз по склону холма.

***

Приближение Торна распугало всю живность в округе, и Муртагу пришлось пройти куда больше, чем хотелось бы, прежде чем он заметил стадо благородных оленей, пасущихся на берегу ручья.

Он остановился поодаль. Пара ланок посмотрели в его сторону, а затем снова принялись щипать траву. Они казались совершенно непугаными; он находился слишком далеко, чтобы представлять угрозу, да и поселений поблизости не наблюдалось. Животные не привыкли к тому, чтобы на них охотились люди.

Он оглядел землю в поисках камня, но, в отличие от земель у Спайна, почва равнин была жирной и черной, и камней в ней не было. Зато он нашел выбеленный ветрами кусок кости — обломок бедра или передней ноги оленя.

Сойдет.

Он сосредоточился на самом крупном олене, поднял кость на вытянутой ладони и произнес: — Тхриста!

Осколок полетел быстрее, чем глаз мог уследить. С глухим стуком он вонзился ланке между глаз. Ее голова откинулась назад, и животное рухнуло, суча задними ногами.

Остальное стадо бросилось врассыпную.

Муртаг подошел к упавшему животному. К тому времени, как он приблизился, ланка обмякла и затихла.

Он посмотрел на оленя, обдумывая то, что совершил. Глаза животного были всё еще открыты, и они были прекрасны: круглые, стеклянные и кроткие. — Прости, — пробормотал он.

Затем он схватил оленя за ноги, закинул тушу на плечи и отправился в долгий обратный путь к Торну.

Пока он вышагивал по травянистой равнине, а тяжесть мертвого животного согревала его шею, Муртаг снова вспомнил ту каменную камеру, где Гальбаторикс держал в плену Торна. Помещение было длинным, но узким, с пробитыми в потолке бойницами-убийцами. Слишком большое, холодное и неприветливое место для только что вылупившегося дракончика, но именно туда Гальбаторикс поместил Торна и приковал его к полу железными цепями. Сперва они были маленькими, под стать размеру Торна, но затем становились всё больше и больше, пока звенья не стали толщиной с туловище человека, а их общая масса не сделалась слишком велика даже для дракона, многократно превосходящего Торна возрастом. При каждом его движении цепи издавали резкий и ужасающий лязг. Многие ночи Муртаг лежал без сна в своей камере, прислушиваясь к этому характерному звону.

Сначала у него просто болело сердце из-за того, что Торн был один. Было жестоко помещать крошечное существо в столь враждебное место, и Муртаг даже не мог утешить Торна мысленно, ибо король и его слуги держали их под неусыпным ментальным надзором (а зачастую и подвергали прямым атакам). Но вскоре места стало не хватать. Из-за ускоренного магией роста Торна камера быстро стала тесной, стены не давали ему расправить крылья, а костяные наросты на суставах крыльев стирались в кровь о грубые камни.

Тогда Муртаг стал сопереживать Торну уже не столько из-за одиночества, сколько из-за заточения. Он часто слышал, как тот бросается на стены и цепи в тщетной попытке вырваться; панические метания перемежались ревом и рычанием, которые переходили в болезненный скулеж, когда приходили стражники и кололи его копьями через отверстия в потолке или выливали на бока Торна ведра помоев, заставляя слизывать объедки с собственной чешуи.

Так нельзя было содержать взрослого дракона, не говоря уже о детеныше. А он, как ни крути, был ребенком. Провести первые месяцы своей жизни в таких условиях…

Муртаг стиснул челюсти и прибавил шагу, почувствовав, как внутри вспыхивает знакомая ярость. Временами он мечтал найти заклинание, которое позволило бы ему вернуть Гальбаторикса к жизни, чтобы убить его снова. Но не путем навязывания понимания. А острым краем меча, чтобы тот прочувствовал всю мучительную силу гнева Муртага.

Но и этого было бы мало. Ибо месть не могла исцелить то, что сломал король.

По мере того как Торн рос, он всё с большей неохотой возвращался в свою камеру, когда Гальбаторикс соизволял его выпустить. Доходило до того, что при виде стражников Торн впадал в безумные, неистовые припадки. Он бил хвостом, клацал зубами, царапался и делал всё возможное, чтобы вырваться. Поначалу это зрелище воодушевляло, но затем вызывало лишь жалость, когда король парой слов превращал дракона в съежившуюся, скулящую от боли кучу.

И всё же даже эти наказания не могли пересилить страх Торна перед замкнутыми пространствами, и день ото дня его отвращение укоренялось всё глубже, пока не превратилось в инстинктивную реакцию.

Муртаг в полной мере осознал масштаб проблемы лишь после того, как Гальбаторикс во время войны послал их в Драс-Леону, и Торн запаниковал, пробираясь по узким улочкам города. Дракон разрушил четыре дома и