Падение - Анастасия Пименова

Но вечность тут провести нельзя. К сожалению.

Дверь подается, и вот я уже снаружи, отчетливо понимая, что Ник за мной так и не вышел. Может, даёт мне пространство. Может, просто ждёт. Не знаю. И мне всё равно.

Ночь встречает меня почти спокойствием. Метель уже давно стихла, теперь снежинки падают лениво, будто им тоже хочется спать. Воздух пахнет усталостью.

Все вокруг заняты делом. Люди вытаскивают сумки, оружие, сами перекрикиваются вполголоса. Они хотят скорее закончить, разойтись, исчезнуть по комнатам.

Неподалеку замечаю Джеймса возле одной из площадок у склада, который погружает в большую тележку одну сумку за другой. Из этого же склада появляется хромающий Аксель. Он говорит что-то Джеймсу, тот отвечает коротко, почти отрывисто. Я не могу слышать их разговора, но вижу короткие жесты.

И в следующую секунду Аксель поднимает голову.

Его взгляд цепляется за меня мгновенно, будто он знал, что я появлюсь, просто ждал, когда именно. Я вижу, как его лицо слегка меняется, правда так и не могу разобрать эмоции парня. Не только потому, что часть его лица скрыта в тени, но и потому, что не могу даже сосредоточиться на этом, на его лице.

Разрываю первой зрительный контакт и делаю первый шаг. Самый тяжелый и отчасти болезненный, направляясь прямиком к дому Клариссы.

Больше не смотрю по сторонам, когда прохожу однотипные строения. Даже думать сейчас себе не позволяю, ведь тогда могу испугаться, могу развернуться и уйти обратно, приняв предложение Ника. Нет. Папа бы этого не хотел.

Путь до дома Клариссы кажется мне не дорогой, а ещё одним испытанием, таким же вязким и бесконечным, как прошедшие дни.

Когда дом наконец возникает передо мной, я почти не чувствую ног, но также поднимаюсь по ступенькам, на которых тонкий слой снега ложится неровно, цепляясь за края.

Воздух мгновенно обжигает грудь.

Останавливаюсь именно на крыльце, замечая, что внутри горит свет.

Марк и Эрика должны уже спать, они рано ложатся… А значит, Кларисса что-то делает. Например, ждет моего папу. Возможно, даже что-то готовит. Продолжает жить, пока я тут стою и думаю, как сказать ей то, что разрушит эту светлую картинку.

Давай, Шоу.

Холодные пальцы рук покалывает от напряжения, когда я сжимаю их в кулак и в слишком медленном движении поднимаю руку.

Несколько секунд я просто стою так, забывая дышать, пока не собираю остатки воли и тихо стучу в дверь, точно зная, что Кларисса услышит.

Проходит несколько томительных секунд, и щёлкает замок, когда дверь тут же распахивается.

Вот… я уже смотрю в глаза мамы Мэди.

Как только женщина понимает, что это я, то ее губы растягиваются в спокойную улыбку.

Она что-то готовила. Теперь из дома доносится аромат приправ.

Я отмечаю это краем сознания, когда взгляд Клариссы перемещается мне за спину, словно там стоит папа. Но тут же возвращается к моим глазам, когда я никак не меняюсь в лице. Кажется, даже не дышу. Только вот в глазах собираются предательские слёзы, а улыбка Клариссы дрожит так, как совсем недавно дрожала я.

Губы женщины будто дергают за невидимые ниточки, когда улыбка окончательно исчезает с её лица.

Одинокая слеза скатывается по моей щеке, а мама Мэди тут же начинает отчаянно качать головой, после перешагивает порог и берет мои руки в свои, произнося:

— … нет. Нет, Шоу, скажи, что… нет…

Молчу.

Секунда. Две.

Она тихо, рвано всхлипывает, когда следом бросается мне на шею. Её руки обвивают меня так крепко, будто она пытается удержать целый рушащийся мир, но я не реагирую. Не поднимаю рук. Не обнимаю в ответ. Не делаю ничего.

Ощущаю, как плечи женщины вздрагивают от сдерживаемых рыданий, но с каждой секундой они становятся всё громче, всё беспомощнее.

Она повторяет мои имя и имя отца вперемешку и бессвязно, обрывками, как молитву, которая должна что-то предотвратить, но уже слишком поздно.

— Скажи, что это ошибка… прошу… — шепчет Кларисса в мою шею, прерываясь на всхлипы.

Так и стою неподвижно, пока её пальцы сжимают ткань моей куртки, будто ей нужно ухватиться за меня, иначе она упадёт.

Та единственная слеза, которая скатилась у меня раньше… это всё. Больше ничего. Пустота внутри слишком глубокая, слишком холодная, чтобы что-то ещё смогло вырваться наружу.

Кларисса снова всхлипывает, едва не захлёбываясь собственным дыханием, но затем, через какие-то полминуты, её объятие меняется. Да, оно по-прежнему крепкое, но уже другое. В нём появляется какое-то отчаянное материнское тепло, будто она пытается укрыть собой сразу две боли: свою и мою.

Её ладонь ложится на затылок и медленно, неровно проводит по моим волосам. Кларисса гладит меня, как гладят детей, словно пытается дать мне хоть каплю того, что сама теряет прямо сейчас.

Её мокрые от слёз пальцы, скользящие по моим волосам. Её боль, рвущаяся наружу, такая живая, такая острая, и моя, наоборот, абсолютно застывшая… Всё этослишком. Но, возможно, именно поэтому, я всё ещё стою. Потому что кто-то из нас должен.

Чтобы она могла обнять хотя бы меня, когда рядом нет больше его.